Дети, равно как и взрослые, любят сказки, они позволяют перенестись в новый мир, объятый добротой, к тому же каждая сказка имеет хороший конец. Всем хорошо известны ярчайшие персонажи знаменитых детских сказок, такие как Кристофер Робин из сказки про Винни-Пуха, Алиса из Страны чудес и Питер Пэн, но мало кто знает, что все эти герои были не просто выдуманы, а созданы на основе личностей реальных детей.

Предлагаем вам увидеть этих малоизвестных детей, которые являлись реальными прототипами героев трех знаменитых сказок, и узнать, как сложилась их судьба, от детства и до самой смерти.

Кристофер Робин, сын английского писателя Алана Милна, прототип Кристофера Робина в сборнике рассказов про Винни-Пуха. Позже он напишет: «Были две вещи, которые омрачили мою жизнь и от которых я должен был спасаться: слава моего отца и «Кристофер Робин».

В семье Милнов ждали девочку, а родился мальчик, которого все равно стали воспитывать как девочку. Отношения с родителями не складывались — мать была занята только собой, отец — своим творчеством.

Ребенок рос очень добрым, нервным и застенчивым, большую часть времени, увы, проводя с няней. «Прототип одновременно Кристофера Робина и Пятачка», как потом о нем скажут психологи.

Любимой игрушкой мальчика был медвежонок Тэдди лондонской фирмы «Фарнелл», которого отец подарил ему на первый день рождения.

Он стал единственным другом, собеседником, а чуть позже и главным героем книг Алана Милна про Винни Пуха.

С отцом Кристофер не был особенно близок и сдружился с ним, только когда мать оставила их, уехав на три года к своему любовнику. Это время Кристофер будет вспоминать как самое счастливое.

Воевал во время Второй мировой, был ранен. С матерью не общался, точнее она с ним: Дороти Милн не пожелала проститься с сыном, даже умирая. После войны женился на своей двоюродной сестре против желания отца, опасавшегося за их будущее потомство. И, в общем, не зря: дочь у Кристофера родилась с детским церебральным параличом. Хотя Алан Милн уже не застал внучку, он умер за три года до ее рождения.

Алиса в Стране чудес

Алиса Лидделл — прототип «Алисы в Стране чудес» из книги Льюиса Кэрролла. Дочь ректора Оксфордского университета. У нее, пожалуй, биография более спокойная. Чарльз Лютвидж Доджсон (работавший под псевдонимом Льюис Кэролл) был близким другом их семьи, часто гулял с Алисой и ее сестрами, развлекая девочек сказкой, которую он придумывал на ходу. Позже по просьбе Алисы Льюис записал ее и спустя два года подарил ей рукопись с надписью «Рождественский подарок дорогой девочке в память о летнем дне». К рукописи прилагалась фотография Алисы, сделанная им самим.

Дружба с девочкой была невинной, хотя родители Алисы рассказывали, как однажды Кэрролл обратился к ним с просьбой позволить ему просить ее руки, когда она повзрослеет.

Она прожила долгую жизнь. Вышла удачно замуж, родила трех сыновей, двое из которых погибли во время Первой мировой войны.

После смерти мужа в 1926 году Алиса, чтобы оплатить коммунальные счета, выставила на аукцион подаренный ей Доджсоном рукописный экземпляр «Алисы», который был продан на Сотбисе за 15 400 фунтов.

Питер Пэн

Питер Пэн из сказки шотландца Джеймса Барри. Он же Майкл Дэвис, сын друзей писателя — Сильвии и Артура Дэвис. Вообще волшебную повесть о вечном ребенке, не желающем взрослеть, Барри посвятил своему старшему брату, который погиб, катаясь на коньках за день до своего 9-летия.

А с Дэвисами был знаком давно, дружил со всеми их пятью сыновьями, но именно четырехлетний Майкл (блестящий мальчик, как о нем говорили) стал прототипом Питера Пэна. Вернее, его возраст, черты характера и ночные кошмары.

Спустя годы сказочник сблизился с мамой мальчика настолько, что после смерти ее мужа развелся со своей женой и переехал жить к Дэвисам. Правда, они так и не поженились — в 1910 году Сильвия Дэвис умерла от неоперабельного рака груди. После чего Барри стал опекуном пятерых ее сыновей.

Ну а что же Майкл? Мальчик вырос, и незадолго до своего 21-го дня рождения утонул вместе со своим любовником в водоеме в нескольких милях от Оксфорда.

История знает немало примеров, когда дети прославленных родителей оказывались в их тени — как под защитой, так и под гнётом великого имени. Кто-то пытался превзойти отца, кто-то — избежать его судьбы, а кто-то сражался за его наследие, словно за собственную душу. Перед вами — восемь историй сыновей великих мужчин, каждый из которых по-своему ответил на вызов родовой славы.

1. Диего Колумб — в поисках утерянного континента

Старший сын Христофора Колумба, Диего, родился около 1479 года — ещё до открытия Америки. Он уже состоял при дворе в звании пажа, когда его отец совершил свой исторический рейс. За ним, как за первенцем великого адмирала, были закреплены невероятные привилегии: титул вице-короля Нового Света, командование флотом и 10% всех колониальных доходов. Но это — на бумаге. На деле судьба распорядилась иначе.

Обвинённый в злоупотреблении властью, сам Христофор Колумб был лишён всех обещанных ему прав. Его сын унаследовал не власть, а тяжбы. Годы жизни Диего прошли в бесконечных судебных и дворцовых баталиях за то, что некогда было вручено его отцу. Помогла лишь удачная женитьба — его избранницей стала Мария де Толедо, племянница герцога Альбы, и благодаря её родственным связям в 1511 году Диего наконец признали вицекоролём Испаньолы.

Под его управлением были покорены Куба, Пуэрто-Рико и Ямайка — имена покорителей этих островов до сих пор звучат в летописях колониальных войн. Но, как и отца, его преследовали следствия, суды, подозрения и наконец — падение. За попытку защитить права туземцев его не раз смещали и восстанавливали, пока не вспыхнуло восстание африканских рабов, ответственность за которое возложили на него. В 1520 году он был окончательно отстранён и лишён всех прав. Его вдова ещё долгие годы пыталась восстановить справедливость, но в 1536 году семья Колумба официально и навсегда была лишена всех когда-то дарованных привилегий.

2. Виченцо Галилей — тень великого разума

Незаконнорождённый сын Галилео Галилея, Виченцо, появился на свет в 1606 году и был назван в честь деда. Лишь спустя десять лет отец официально признал его своим. Мальчик начал учёбу в области права, но душа требовала иного — он стал музыкантом и мастером музыкальных инструментов, как и его предки по материнской линии.

Отношения с отцом были бурными, чаще всего — из-за денег. Но после знаменитого процесса над Галилеем и его осуждения, между ними установилась неожиданная близость. Сохранились письма Виченцо, наполненные сочувствием, уважением и поддержкой. И на портретах он словно стремился подчеркнуть свою принадлежность к отцу — поразительное внешнее сходство бросается в глаза.

3. Иоганн Кристоф Фридрих Бах — вундеркинд из династии гениев

В семье Бахов музыку впитывали с молоком матери: восемьдесят представителей рода посвятили себя ей. Иоганн Кристоф Фридрих, один из шести сыновей великого Иоганна Себастьяна Баха, был признан наиболее одарённым. Уже в 15 лет он стал придворным музыкантом герцога Шаумберг-Липпе в Бюкербурге, где за ним и закрепилось прозвище — Бюкербургский Бах.

Он не только прославился собственными произведениями, звучащими в храмах и сегодня, но и стал родоначальником ещё одного музыкального поколения — его сын также вошёл в историю как талантливый композитор.

4. Наполеон Франсуа — принц без трона

Рождённый от императора Наполеона и австрийской принцессы Марии-Луизы, этот мальчик с самого рождения был осужден на жизнь под двойным гнётом — отцовской славы и чужой вражды. После падения империи он оказался в Вене, получил титул герцога фон Райхштад и прожил жизнь тихую, почти незаметную.

Великая история вновь вспомнила о нём спустя столетие. В 1940 году, по приказу Гитлера, его прах был перенесён в Париж — чтобы лечь рядом с останками отца в Доме Инвалидов. Так он всё-таки вернулся к тому, кого никогда по-настоящему не знал.

5. Роберт Тодд Линкольн — живой свидетель трагедий

Единственный сын Авраама Линкольна, доживший до зрелости, Роберт Тодд отказался от роли «наследника престола». Он ушёл из Гарварда, пошёл в армию, но по настоянию матери и влиянию имени отца так и не попал на передовую. Юридическая карьера оказалась для него более подходящей: он стал министром обороны США и трижды отвергал предложения баллотироваться в вице-президенты.

Но судьба уготовила ему особую роль — Роберт оказался вблизи сразу трёх убитых президентов: он был рядом с отцом в театре Форда, разговаривал с Гарфильдом за мгновение до выстрела, и находился в зале, где был смертельно ранен МакКинли. История словно сделала его живым оракулом республиканской трагедии.

6. Эрнст Фрейд — архитектор памяти

Из всех шестерых детей Зигмунда Фрейда именно младший, Эрнст, добился наибольшей известности — пусть и вовсе не в области психоанализа. Он стал архитектором. Психоанализ не догнал его напрямую, но нашёл выход в специализации — он проектировал больницы и клиники. В Лондоне до сих пор стоит здание, в котором ныне размещён Музей Фрейда — и построено оно Эрнстом.

7. Ханс Альберт Эйнштейн — сын в тени формул

Ханс родился, когда Эйнштейн ещё работал в патентном бюро. Их отношения нельзя было назвать теплыми — авторитет отца был безусловным, но участие в жизни сына минимальным. Несмотря на это, Ханс добился академических высот сам — стал известным геологом, специалистом по эрозии и перемещению осадков.

В Америке его труд был признан на высшем уровне: Американское общество гражданских инженеров учредило премию его имени. Сам Эйнштейн в письмах не раз выражал гордость за сына — ту самую сдержанную, но искреннюю отцовскую гордость.

8. Рандольф Черчилль — идущий за недосягаемой тенью

Сын Уинстона Черчилля, Рандольф, не окончив Оксфорд, подался в журналистику и — в приключения. Его биография больше напоминает роман о ловеласе и бунтаре. Его мечтой была должность премьер-министра, но в британской политике он так и остался фигурой на вторых ролях.

Тем не менее, во время Второй мировой войны он проявил не только амбиции, но и храбрость: служил на фронте, участвовал в десантных операциях. И всё же, на фоне величия отца, его достижения казались блеклыми. Быть сыном Черчилля — задача почти непосильная.

Кто сказал, что материнская любовь — это только про людей? В мире животных забота о потомстве бывает трогательной, изобретательной и даже героической. Давайте заглянем в удивительный мир звериных мам и посмотрим, на что они готовы ради своих малышей.

Наказание в виде стояния в углу знакомо многим с детства. Хотя оно кажется не самым суровым, его психологический эффект ощутим. Сегодня эта мера теряет популярность, но ее сторонники все еще существуют. Откуда же пошла идея ставить ребенка в угол и в чем ее смысл?

Истоки традиции

Определить, где впервые начали применять это наказание, сложно. Скорее всего, оно возникло как альтернатива телесным наказаниям. Стояние в углу использовалось для изоляции ребенка, лишая его общения с близкими. Эта изоляция воспринималась ребенком как угроза, что делало наказание особенно эффективным.

Традиция была распространена у нас с давних времен, но существовала и в других культурах. Например, в даосском фен-шуе углы ассоциируются с негативной энергией, ограниченностью и изоляцией. В некоторых культурах углы связывали с потусторонними силами, что усиливало их символизм.

Угол и вера славян

У славян существовало поверье, что в углах живет Домовой — дух дома. Его иногда называли «кутным богом» от слова «кут» — угол. Ставя ребенка в угол, родители как бы поручали его перевоспитание этому духу. Для впечатлительных детей страх оставаться в «обители Домового» был достаточно сильным.

С приходом христианства угол приобрел другой смысл. В каждом доме был так называемый «красный угол» — место с иконами. Когда провинившегося отправляли туда, это воспринималось как попытка исправить его с помощью высших сил. Иногда детей заставляли не просто стоять, но и молиться, обдумывая свое поведение.

Но нередко для наказания использовался угол, противоположный «красному». Это символизировало отдаление от Бога. В суровых семьях наказание могли ужесточать: ребенка ставили на колени на рассыпанный горох или крупу, что причиняло физическую боль. Это уже относилось к телесным наказаниям.

Почему ставить в угол не рекомендуется

Современные дети, стоя в углу, едва ли думают о духах или высших силах. Для них это просто ограничение свободы, лишение общения и навязывание воли взрослых. Современная педагогика считает это наказание устаревшим и бесполезным.

Более того, психологи предупреждают, что такие методы могут нанести вред. Они подрывают доверие между ребенком и родителями, тормозят развитие самостоятельности и нередко вызывают внутренний протест. Вместо наказаний специалисты рекомендуют открытый диалог и поиск решения вместе с ребенком.

Разговоры о проблеме, поощрение правильного поведения и совместные выводы работают куда лучше, чем углы или строгие меры. К сожалению, не все родители это осознают. А некоторые применяют наказания, гораздо более травмирующие, чем стояние в углу комнаты.

А как вы считаете, нужно ли полностью отказаться от таких наказаний, или они могут быть полезны в определенных ситуациях?

Угадайте, что общего между воспитанием детей в наше время и в викторианскую эпоху? Вы в жизни не догадаетесь, но нас с Британией позапрошлого века роднит огромное количество дурацких советов для родителей от «авторитетных экспертов».

Если сейчас мамы, папы и бабушки черпают мудрость из интернетов, то раньше советы издавались в книгах, которые были нарасхват. Мы собрали самые экзотические рекомендации, которые, по мнению английских ученых викторианской эпохи, помогают вырастить здорового и умного ребенка.

Здоровое питание по-викториански

В 19 веке, как и сейчас, родителям рекомендовали уделять особое внимание питанию детей. Ученые того времени не без основания считали, что ошибки в рационе ребенка приводят к несварению желудка, кишечным коликам и прочим напастям. Вот только среди нежелательных для детей продуктов оказались совсем уж неожиданные.

Популярный «Учебник гигиены Джорджа Генри Роэ», изданный в Лондоне в 1890 году, утверждал, что детям категорически противопоказаны конфеты, пироги, варенье и соленые огурцы. С этим трудно спорить, но не спешите хвалить автора. В этот список, неожиданно, попали орехи и, внимание, все фрукты. Нет, мы не ошиблись — родителям рекомендуют следить за тем, чтобы малыши не наелись абрикосов, персиков, слив, изюма и вишни с черешнями. Но что предлагает сэр Джордж Роэ в качестве полноценного здорового питания?

Все просто — в небольшой список полезных для детей продуктов попали овсяная и перловая каша, хлеб и отварной картофель. Детям викторианской эпохи не позавидуешь. Кроме всего прочего, авторитетный специалист утверждал, что пищу нельзя употреблять ни горячей, ни холодной. Все что дают ребенку должно быть слегка теплым. Перекусы в те суровые времена не приветствовались, но родителям разрешалось дать чаду, в виде исключения, кусочек сухого хлеба.

Запрет на зеленое

Одним из важнейших столпов детского и подросткового питания в викторианскую эпоху был запрет на все зеленое. Лидия Мария Чайлдс в своем справочнике от 1831 года «Книга матерей» заявляет, что когда у ребенка прорезаются зубы, ему категорически запрещено давать пищу и напитки зеленого цвета.

Другой эксперт по имени Пай Генри Шавасс утверждает, что детям вообще нельзя давать что-либо, «содержащее зеленые и желтые пигменты». Под запретом оказался даже зеленый чай! Шавасс уверял, что зеленый чай заставляет людей нервничать и это особенно опасно для неокрепшей юной психики. Сейчас нам известно, что в зеленом чае содержится много кофеина, имеющего возбуждающее свойство, так что доля истины в словах ученого есть, но больно уж он сгущал краски.

Если разобраться, то совет избегать всего зеленого в детском питании хоть и выглядит глупо, но в 19 веке имел некоторый смысл. Избегать зеленого означало не только убрать из рациона огурцы и шпинат, но и исключить пищу, искусственно окрашенную в зеленый и его оттенки.

Хорошо известно, что в 18-19 веках для получения красивого зеленого цвета нередко использовали мышьяк. Этим токсичным веществом могли окрашивать что угодно, от обоев и бальных платьев до лепестков искусственных цветов. Если у взрослых не принято тянуть в рот все подряд, то у детей с этим во все времена были проблемы. Запрет на зеленое в пище вполне мог быть направлен на выработку осторожного отношения к ярко-зеленым предметам, содержащим яд.

Все есть яд, и все есть лекарство

С одной стороны, подрастающее поколение британцев старались оградить от пагубного воздействия мышьяка, а с другой стороны, прописывали в виде лекарств не менее опасные яды. Вполне невинным средством считали «успокаивающий сироп» для младенцев у которых прорезаются зубы. Эффект этого средства был очевиден, так как в его основе лежал в лучшем случае спирт, а в худшем — самые настоящие наркотики из группы опиатов.

Бывало и так, что в одном лекарственном средстве встречалось и то и другое. Примером такого детского препарата можно считать очень востребованный во второй половине 19 века «Сироп миссис Уинслоу», в составе которого было всего лишь два компонента — спирт и морфий. Создательница сиропа обещала, что он не только упокоит ребенка, но и остановит диарею.

Это было очень популярное у родителей средство, о чем говорят объемы его продаж. В Королевстве и его колониях за год реализовывалось по полмиллиона флаконов чудодейственного сиропа Уинслоу. Очень популярным ингредиентом лекарств для наружного и внутреннего применения в 19 веке была ртуть. В сборнике «Домашняя книга здоровья и медицины» 1834 года некий доктор Уильям Хорнер предлагал использовать ртуть при десятках различных недугов.

Нужно отдать этому человеку должное, он без устали предупреждал читателей о том, чтобы они были максимально осторожны с коварным металлом и не превышали дозировки. При этом Хорнер без малейших сомнений советовал использовать мазь из ртути для выведения у детей веснушек. Самым популярным болеутоляющим средством викторианской эпохи, в том числе прописываемым детям, был опиум.

Его без рецепта продавали в любой аптеке и родители без колебаний использовали его для того, чтобы сбить у ребенка высокую температуру или успокоить кричащего младенца. Выпускались на основе опиума и брендовые лекарства. Одним из самых известным можно считать «Эликсир опиума доктора МакМанна». Его прописывали и взрослым, и детям, чтобы устранить «боль и раздражение, нервное возбуждение и различные болезненные состояния тела и разума». В общем, практически панацея.

Никакого чтения — только грязь, только хардкор

В наши дни многие родители не могут заставить своих детей читать, а вот в викторианскую эпоху все было совсем иначе. В книгах по педагогике родителям настоятельно рекомендовали ограничивать своих отпрысков в чтении книг. Ученые того времени на полном серьезе считали, что литература может негативно отразиться на неокрепшем мозге ребенка.

Педагог Уильям Джонс в своем научном труде «Письма наставника своим ученикам» заявлял, что нужно изымать у молодого поколения все, кроме учебников. По его мнению, художественная литература — это «корень слабости человеческого разума».

Девушкам не советовали читать романтические книги, так как они могли создать у неопытной особы превратное представление об окружающем мире и людях. Но если детям было противопоказано чтение, то чем их можно было занять полезным и интересным? На эту тему у авторов книг с советами была уйма рекомендаций. Например, в одном из справочников для родителей предлагалось дать мальчикам кучу земли, чтобы те могли делать «пирожки с грязью».

Считалось, что, покупая игрушки, взрослые балуют детей, поэтому лучше всего было изготавливать их своими руками. Уже упоминавшаяся нами Лидия Мария Чайлдс советует вырезать девочкам кукол из бумаги или изготавливать их из папье-маше. В принципе, не самый плохой совет с точки зрения развития у ребенка творческой мысли и навыков работы своими руками.

Наказания

Там где говорят о воспитании детей, рано или поздно упомянут и наказания. Подавляющее количество авторов викторианской эпохи приветствуют телесные экзекуции и, судя по рассуждениям на эту тему, хорошо знают в них толк. В книге 1884 года «Несколько советов матерям о том, как вести себя с детьми» говорилось, что не стоит идти на поводу у моды и что по-прежнему самыми лучшим детским наказанием остается бичевание тонкой, мягкой, старой кожей или домашними тапочками.

При этом автор оговаривается, что в процессе наказания стоит убедиться в том, что удары не попадают по лицу или по ушам ребенка.

А вот Орсон Сквайр Фаулер в своей работе «Самокультура и совершенство характера: включая управление молодежью» отмечает, что порка — это непедагогично и авторитетно советует родителям окатывать детей ледяной водой или погружать в холодную ванну. Таким образом, считал Фаулер, можно урезонить самых распоясавшихся шалунов.

Теперь вы понимаете, что воспитательные моменты, применявшиеся в свое время к вам родителями, были вполне гуманными. Вас наверняка не кормили опиатами и ртутью, не отбирали фрукты и не окатывали чуть что холодной водой.

В Уставе черным по белому сказано: рано или поздно любой мастер получает Заказ. Настал этот день и для меня. Заказчику было лет шесть. Он сидел, положив подбородок на прилавок, и наблюдал, как «Венксинг» копирует ключ от гаража. Мама Заказчика в сторонке щебетала по сотовому.

— А вы любой ключик можете сделать? — спросил Заказчик, разглядывая стойку с болванками.
— Любой, — подтвердил я.
— И такой, чтобы попасть в детство?

Руки мои дрогнули, и «Венксинг» умолк.

— Зачем тебе такой ключ? — спросил я. — Разве ты и так не ребенок?

А сам принялся лихорадочно припоминать, есть ли в Уставе ограничения на возраст Заказчика. В голову приходил только маленький Вольфганг Амадей и ключ к музыке, сделанный зальцбургским мастером Крейцером. Но тот ключ заказывал отец Вольфганга…

— Это для бабы Кати, — сказал мальчик. — Она все вспоминает, как была маленькая. Даже плачет иногда. Вот если бы она могла снова туда попасть!

— Понятно, — сказал я. — Что же, такой ключ сделать можно, — я молил Бога об одном: чтобы мама Заказчика продолжала болтать по телефону. — Если хочешь, могу попробовать. То есть, если хотите… сударь.

Вот елки-палки. Устав предписывает обращаться к Заказчику с величайшим почтением, но как почтительно обратиться к ребенку? «Отрок»? «Юноша»? «Ваше благородие»?

— Меня Дима зовут, — уточнил Заказчик. — Хочу. А что для этого нужно?
— Нужен бабушкин портрет. Например, фотография. Сможешь принести? Завтра?
— А мы завтра сюда не придем.

Я совсем упустил из виду, что в таком нежном возрасте Заказчик не пользуется свободой передвижений.

— Долго еще? — Мама мальчика отключила сотовый и подошла к прилавку.
— Знаете, девушка, — понес я ахинею, от которой у любого слесаря завяли бы уши, — у меня для вашего ключа только китайские болванки, завтра подвезут немецкие, они лучше. Может, зайдете завтра? Я вам скидку сделаю, пятьдесят процентов!

Я отдал бы годовую выручку, лишь бы она согласилась.

Наш инструктор по высшему скобяному делу Куваев начинал уроки так: «Клепать ключи может каждый болван. А Заказ требует телесной и моральной подготовки».
Придя домой, я стал готовиться. Во-первых, вынес упаковку пива на лестничную клетку, с глаз долой. Употреблять спиртные напитки во время работы над Заказом строжайше запрещено с момента его получения. Во-вторых, я побрился. И, наконец, мысленно повторил матчасть, хоть это и бесполезно. Техника изготовления Заказа проста как пробка. Основные трудности, по словам стариков, поджидают на практике. Толковее старики объяснить не могут, разводят руками: сами, мол, увидите.
По большому счету, это справедливо. Если бы высшее скобяное дело легко объяснялось, им бы полстраны занялось, и жили бы мы все припеваючи. Ведь Пенсия скобяных дел мастера — это мечта, а не Пенсия. Всего в жизни выполняешь три Заказа (в какой момент они на тебя свалятся, это уж как повезет). Получаешь за них Оплату. Меняешь ее на Пенсию и живешь безбедно. То есть, действительно безбедно. Пенсия обеспечивает железное здоровье и мирное, благополучное житье-бытье. Без яхт и казино, конечно, — излишествовать запрещено Уставом. Но вот, например, у Льва Сергеича в дачном поселке пожар был, все сгорело, а его дом уцелел. Чем такой расклад хуже миллионов?
Можно Пенсию и не брать, а взамен оставить себе Оплату. Такое тоже бывает. Все зависит от Оплаты. Насчет нее правило одно — Заказчик платит, чем хочет. Как уж так получается, не знаю, но соответствует такая оплата… в общем, соответствует. Куваев одному писателю сделал ключ от «кладовой сюжетов» (Бог его знает, что это такое, но так это писатель называл). Тот ему в качестве Оплаты подписал книгу: «Б. Куваеву — всех благ». Так Куваев с тех пор и зажил. И здоровье есть, и бабки, даже Пенсия не нужна.
Но моральная подготовка в таких условиях осуществляется со скрипом, ибо неизвестно, к чему, собственно, готовиться. Запугав себя провалом Заказа и санкциями в случае нарушения Устава, я лег спать. Засыпая, волновался: придет ли завтра Дима?

Дима пришел. Довольный. С порога замахал листом бумаги.
— Вот!
Это был рисунок цветными карандашами. Сперва я не понял, что на нем изображено. Судя по всему, человек. Круглая голова, синие точки-глаза, рот закорючкой. Балахон, закрашенный разными цветами. Гигантские, как у клоуна, черные ботинки. На растопыренных пальцах-черточках висел не то портфель, не то большая сумка.
— Это она, — пояснил Дима. — Баба Катя. — И добавил виновато: — Фотографию мне не разрешили взять.
— Вы его прямо околдовали, — заметила Димина мама. — Пришел вчера домой, сразу за карандаши: «Это для дяди из ключиковой палатки».
— Э-э… благодарю вас, сударь, — сказал я Заказчику. — Приходите теперь через две недели, посмотрим, что получится.
На что Дима ободряюще подмигнул.

«Ох, и лопухнусь я с этим Заказом», — тоскливо думал я. Ну да ладно, работали же как-то люди до изобретения фотоаппарата. Вот и мы будем считывать биографию бабы Кати с этого так называемого портрета, да простит меня Заказчик за непочтение.
Может, что-нибудь все-таки считается? неохота первый Заказ запороть…
Для считывания принято использовать «чужой», не слесарный, инструментарий, причем обязательно списанный. Чтобы для своего дела был не годен, для нашего же — в самый раз. В свое время я нашел на свалке допотопную пишущую машинку, переконструировал для считывания, но еще ни разу не использовал.
Я медленно провернул Димин рисунок через вал машинки. Вытер пот. Вставил чистый лист бумаги. И чуть не упал, когда машинка вздрогнула и клавиши бодро заприседали сами по себе: «Быстрова Екатерина Сергеевна, род. 7 марта 1938 года в пос. Болшево Московской области…»
Бумага прокручивалась быстро, я еле успел вставлять листы. Где училась, за кого вышла замуж, что ест на завтрак… Видно, сударь мой Дима, его благородие, бабку свою (точнее, прабабку, судя по году рождения) с натуры рисовал, может, даже позировать заставил. А живые глаза в сто раз круче объектива; материал получается высшего класса, наплевать, что голова на рисунке — как пивной котел!
Через час я сидел в электричке до Болшево. Через три — разговаривал с тамошними стариками. Обдирал кору с вековых деревьев. С усердием криминалиста скреб скальпелем все, что могло остаться в поселке с тридцать восьмого года — шоссе, камни, дома. Потом вернулся в Москву. Носился по распечатанным машинкой адресам. Разглядывал в музеях конфетные обертки конца тридцатых. И уже собирался возвращаться в мастерскую, когда в одном из музеев наткнулся на шаблонную военную экспозицию с похоронками и помятыми котелками. Наткнулся — и обмер.
Как бы Димина бабушка ни тосковала по детству, вряд ли ее тянет в сорок первый. Голод, бомбежки, немцы подступают… Вот тебе и практика, ежкин кот. Еще немного, и запорол бы я Заказ!
И снова электричка и беготня по городу, на этот раз с экскурсоводом:
— Девушка, покажите, пожалуйста, здания, построенные в сорок пятом году…

На этот раз Заказчик пришел с бабушкой. Я ее узнал по хозяйственной сумке.
— Баб, вот этот дядя!
Старушка поглядывала на меня настороженно. Ничего, я бы так же глядел, если бы моему правнуку забивал на рынке стрелки незнакомый слесарь.
— Вот Ваш ключ, сударь.
Я положил Заказ на прилавок. Длинный, с волнистой бородкой, тронутой медной зеленью. Новый и старый одновременно. Сплавленный из металла, памяти и пыли вперемешку с искрошенным в муку Диминым рисунком. Выточенный на новеньком «Венксинге» под песни сорок пятого.
— Баб, смотри! Это ключик от детства. Правда!
Старушка надела очки и склонилась над прилавком. Она так долго не разгибалась, что я за нее испугался. Потом подняла на меня растерянные глаза, синие, точь-в-точь как на Димином рисунке. Их я испугался еще больше.
— Вы знаете, от чего этот ключ? — сказала она тихо. — От нашей коммуналки на улице Горького. Вот зазубрина — мы с братом клад искали, ковыряли ключом штукатурку. И пятнышко то же…
— Это не тот ключ, — сказал я. — Это… ну, вроде копии. Вам нужно только хорошенько представить себе ту дверь, вставить ключ и повернуть.
— И я попаду туда? В детство?
Я кивнул.
— Вы хотите сказать, там все еще живы?
На меня навалилась такая тяжесть, что я налег локтями на прилавок. Как будто мне на спину взгромоздили бабы-катину жизнь, и не постепенно, год за годом, а сразу, одной здоровой чушкой. А женщина спрашивала доверчиво:
— Как же я этих оставлю? Дочку, внучек, Диму?
— Баб, а ты ненадолго! — закричал неунывающий Дима. — Поиграешь немножко — и домой.
По Уставу, я должен был ее «проконсультировать по любым вопросам, связанным с Заказом». Но как по таким вопросам… консультировать?
— Екатерина Сергеевна, — произнес я беспомощно, — Вы не обязаны сейчас же использовать ключ. Можете вообще его не использовать, можете — потом. Когда захотите.
Она задумалась.
— Например, в тот день, когда я не вспомню, как зовут Диму?
— Например, тогда, — еле выговорил я.
— Вот спасибо Вам, — сказала Екатерина Сергеевна. И тяжесть свалилась с меня, испарилась. Вместо нее возникло приятное, острое, как шабер, предвкушение чуда. Заказ выполнен, пришло время Оплаты.
— Спасибо скажите Диме, — сказал я. — А мне полагается плата за работу. Чем платить будете, сударь?
— А чем надо? — спросил Дима.
— Чем изволите, — ответил я по Уставу.
— Тогда щас, — и Дима полез в бабушкину сумку. Оттуда он извлек упаковку мыла на три куска, отодрал один и, сияя, протянул мне. — Теперь вы можете помыть руки! Они у вас совсем черные!
— Дима, что ты! — вмешалась Екатерина Сергеевна, — Надо человека по-хорошему отблагодарить, а ты…
— Годится, — прервал я ее. — Благодарю Вас, сударь.
Они ушли домой, Дима — держась за бабушкину сумку, Екатерина Сергеевна — нащупывая шершавый ключик в кармане пальто.
А я держал на ладони кусок мыла. Что оно смоет с меня? Грязь? Болезни? Может быть, грехи?
Узнаю сегодня вечером.

Елена Калинчук
Иллюстрация: Алексей Андреев

Я - маленькая, на скамейке, в деревне.
Стареют, смеркаются за деревьями облака.
Дотянуться до звёзд мечтают деревья,
«Скорее!» - и я мечтаю, но - маленькая пока…

Раскачиваюсь над вершинами вишен,
Взлетая, верёвки качелей дедушкиных зажав,
Слишком сильно! Но страх не пускает выше,
Туда, откуда приходит разбуженная душа.

Я вхожу внутрь себя с пустыми руками -
Без веры, знаний, с истиной в коробочке монпансье…
И я слышу, как отвечает река мне
В рыбьей тине ночной:
«Вынимай эту звёздную сеть!»

В себя погрузиться куда как важнее:
Там - космос, вселенная, отражённая в глубине.
Я всматриваюсь, не мигая, влажнеют
Глаза, словно получается без вина опьянеть -

«Хмельные» слёзы выпустят умиленье
От близости созвездий, слипающихся в леденцы…
Зелёные, ободранные колени,
И Бог, подставляя ладонь, говорит: «Отсыпь!»

Татьяна Богданова Аксенова