Замечали, как одна небольшая оплошность на работе способна затмить целый день успехов? А затянувшийся спор с близким человеком почему-то вспоминается ярче, чем месяц спокойного счастья? Вечером, лежа в кровати, вы снова и снова прокручиваете в голове неловкую фразу, забыв о десятке искренних комплиментов, сказанных вам в тот же день.

И дело здесь вовсе не в пессимизме или слабости характера – ваш мозг просто следует древней, «зашитой» в него программе выживания. Это и есть эффект отрицательной памяти – наш внутренний сторож, который с упрямством детектива ищет угрозы и провалы, игнорируя нейтральные и радостные события.

Этот невидимый механизм незаметно управляет вашим настроением, решениями и даже самооценкой. Он заставляет откладывать мечту из страха перед возможной неудачей, портит отношения из-за гипертрофированного внимания к конфликтам и создает хронический фон тревоги, будто вы всегда настороже.

Кстати, если вы хотите узнать много полезного о самом важном органе человека, приглашаем на нашу программу «Мозг и нейронауки», где вы познакомитесь с возможностями своего мозга и научитесь использовать их максимально эффективно.

А в этой статье давайте вместе разберемся, как работает этот природный «перекос» восприятия, и, что самое важное, как его перенастроить. Вы получите понятные, научно обоснованные стратегии, которые помогут вернуть мозгу баланс, снизить уровень внутреннего напряжения и научиться ценить хорошее с той же силой, с которой сейчас замечаете плохое. И это не про то, чтобы надеть розовые очки. Это про то, чтобы увидеть картину целиком и наконец перестать жить, будто за вами всегда крадется тигр, которого на самом деле нет.

Научный фундамент: что такое эффект негативной памяти?

Чтобы управлять ситуацией, нужно понять ее истоки. В основе лежит простой механизм выживания – наш мозг устроен так, чтобы в первую очередь замечать и крепче хранить неприятный опыт, ведь для наших предков это был вопрос жизни и смерти.

Этот эффект негативной памяти – не ваша личная слабость, а общая черта человеческой психологии, заставляющая негатив в памяти перевешивать хорошие впечатления. Вот почему боль помнится дольше радости – мозг буквально «прошивает» травмирующие воспоминания более прочными нейронными связями, чтобы мы никогда не повторили опасную ошибку.

Многие пытаются найти способ стереть память или просто избавиться от воспоминаний, но борьба с инстинктом лишь усиливает навязчивые мысли. Вместо этого полезнее работать не с самой памятью, а с ее восприятием, ведь попытки забыть плохое путем подавления часто дают обратный эффект.

Важно принять, что негативные воспоминания и переживания из прошлого – это сигнальная система, и ключ к тому, чтобы улучшить память о хорошем, лежит в сознательном балансировании внимания. Любой негативный опыт – это в первую очередь информация, и наша задача – научиться интегрировать ее, не позволяя ей затмевать всю картину жизни.

Получается, негатив кажется больше не потому, что он объективно сильнее, а из-за врожденной «настройки» нашего внимания. Понимая эту предвзятость, мы делаем первый шаг к восстановлению баланса.

Как это проявляется в повседневной жизни?

Этот врожденный перекос – реальная сила, которая ежедневно влияет на ваши решения, настроение и отношения. Давайте посмотрим, как эффект негативной памяти работает в обычных ситуациях. Вы наверняка узнаете в них себя:

Критика против похвалы. Одно конструктивное замечание от руководителя может заставить вас весь день сомневаться в своей компетентности, полностью затмив десяток сделанных вовремя задач. Вы будете прокручивать этот момент снова и снова, ведь негатив в памяти имеет приоритет, в то время как похвалу мозг воспринимает как должное и быстро «архивирует». Это яркий пример того, почему мы помним плохое с такой интенсивностью – мозг интерпретирует это как сигнал об опасности для социального статуса.

Неудача против успеха. Провал на важных переговорах пять лет назад может всплывать в сознании с кинематографической четкостью, заставляя сомневаться перед новым проектом. При этом сотни успешно завершенных дел стираются, образуя смутный общий фон. Стремление быстро избавиться от воспоминаний о неудаче лишь усиливает их, т.к. вы фокусируете на них дополнительную эмоциональную энергию. Этот негативный опыт формирует невидимый барьер, который мешает двигаться вперед.

Конфликт против гармонии. После легкой ссоры с партнером может казаться, что в отношениях все рушится, хотя до этого были месяцы взаимопонимания. Навязчивые мысли о сказанных словах не дают покоя, создавая искаженную картину реальности. В попытке забыть плохое, вы можете избегать сложных разговоров, что лишь накапливает недовольство. Мозг, следуя древнему сценарию, гиперболизирует угрозу разрыва социальной связи.
Фиксация на тревоге. Получив в целом положительный отзыв с парой пунктов для роста, вы, скорее всего, будете размышлять именно об этих пунктах, упуская из виду общую высокую оценку. Переживания из прошлого, где ваши действия подверглись осуждению, проецируются на текущую ситуацию, окрашивая ее в тревожные тона. В этот момент включается психология негатива, заставляя готовиться к худшему, даже когда для этого нет объективных причин.

Проявления этого эффекта коварны и разнообразны – он действует как фильтр, через который мы смотрим на мир, работу и близких. И если оставить этот механизм без внимания, он может привести к более серьезным последствиям, которые годами подтачивают наше благополучие.

Цена перекоса: чем опасен дисбаланс?

Игнорировать этот встроенный перекос – все равно что не замечать постоянно включенную тревожную сигнализацию: она изматывает и мешает жить полной жизнью. Если не научиться осознанно управлять эффектом негативной памяти, он начинает тихо, но уверенно влиять на ключевые сферы вашего благополучия, а не просто портить настроение:

Хронический стресс и выгорание. Ваша нервная система постоянно находится в состоянии повышенной готовности, реагируя на мелкие неурядицы как на серьезные угрозы. Со временем это истощает эмоциональные ресурсы, приводя к апатии и чувству опустошенности. Попытки избавиться от воспоминаний о рабочих провалах лишь усиливают внутреннее напряжение, создавая порочный круг усталости и тревоги.

Паралич решений и упущенные возможности. Страх совершить ошибку, подпитываемый яркими негативными воспоминаниями из прошлого, начинает тормозить любое движение вперед. Вы можете годами откладывать смену карьеры, запуск проекта или важный разговор, чтобы избежать гипотетического провала. Мозг, стремясь защитить вас от негативного опыта, по сути, блокирует рост и новые перспективы.

Искаженная картина себя и мира. Постоянная фиксация на промахах формирует устойчивое убеждение в собственной несостоятельности, даже при наличии очевидных успехов. Навязчивые мысли о прошлых неудачах заставляют ожидать подвоха и от людей, и от жизни в целом, окрашивая все в пессимистичные тона. Это уже не просто психология негатива, а сформированная мировоззренческая линза, через которую вы оцениваете все вокруг.

Проблемы в отношениях с собой и другими. Гипертрофированная реакция на критику или конфликты может порождать либо болезненную обидчивость, либо агрессивную защиту. Переживания из прошлого, например, старые предательства, проецируются на текущие отношения, мешая строить доверие. Вместо того чтобы работать над собой, человек может потратить годы, пытаясь найти волшебный способ стереть память, не решая глубинных проблем.

Как видите, цена – это не просто мимолетное плохое настроение, а долгосрочное влияние на здоровье, карьеру и счастье. Постоянное состояние обороны лишает нас радости настоящего и веры в будущее. Но хорошая новость в том, что этот сценарий можно переписать.

Инструкция по перенастройке: 4 стратегии

Осознание проблемы – это уже половина решения. Вторая половина – конкретные действия, которые помогают не бороться с природой мозга, а перенаправлять его энергию. Цель – не подавить негативные воспоминания, а создать противовес, сделав психику более гибкой и устойчивой. Эти стратегии помогут вам ослабить хватку эффекта негативной памяти и вернуть себе контроль над восприятием.

Стратегия 1: осознанная метка и дистанцирование

Первый шаг к управлению – это заметить момент, когда механизм запускается. Когда в голове возникают навязчивые мысли о провале или ссоре, мысленно назовите это: «Сработал мой негативный сценарий».

Эта простая практика – метка – создает критическую паузу между стимулом и вашей реакцией. Вы перестаете быть заложником переживаний из прошлого и становитесь наблюдателем. Постепенно это учит мозг не сливаться с тревожными мыслями, а видеть их как временный умственный шум, который проходит. Так вы не пытаетесь стереть память, а меняете к ней отношение.

Стратегия 2: целенаправленное накопление позитива

Мозгу нужно помочь создать новые, более сильные нейронные связи. Для этого заведите ритуал «позитивного дневника»: каждый вечер записывайте 3-5 конкретных хороших событий дня, даже самых мелких. Это может быть вкусный кофе, вовремя пришедший автобус или искренний комплимент.

Эта практика – не наивный оптимизм, а сознательная тренировка внимания. Она буквально учит мозг искать и фиксировать позитив, компенсируя врожденный перекос. Со временем вы заметите, что улучшить память о хорошем можно – нужно ее регулярно «кормить» этими записями.

Стратегия 3: когнитивная переоценка и завершение гештальта

Вместо того чтобы бесконечно пережевывать травмирующие воспоминания, попробуйте «дописать» историю. После анализа неприятной ситуации задайте себе ключевые вопросы: «Что я смог из этого извлечь?», «Какой урок я вынес?», «Какие мои сильные стороны помогли с этим справиться?»

Этот метод позволяет интегрировать негативный опыт, превращая его из источника страха в источник опыта. Вы завершаете незакрытый гештальт, лишая событие эмоциональной заряженности. Так вы не боретесь с психологией негатива, а используете ее данные для роста.

Стратегия 4: практика благодарности и «расширения» контекста

Когда боль из прошлого вновь становится очевидной, создайте контраст. В момент душевного спада сознательно вспомните не только проблему, но и ресурсы, которые у вас есть для ее решения: поддержку близких, прошлые успехи в преодолении трудностей, ваши личные качества.

Практика благодарности смещает фокус с недостатка на имеющиеся блага. Это не отрицание трудностей, а их помещение в более широкий, сбалансированный контекст вашей жизни. Такой подход важен не для того, чтобы избавиться от воспоминаний, а чтобы уменьшить их эмоциональный объем в общей картине.

Эти стратегии – не разовые таблетки, а новые умственные привычки. Их сила в регулярности, а не в интенсивности. Начиная с малого, например, с пяти минут вечерних записей, вы постепенно меняете работу своей системы внимания.

Важное предостережение

Работа с восприятием – это тонкий процесс, где важно не навредить себе чрезмерным рвением. Следующие принципы помогут вам применять стратегии безопасно и эффективно.

Прежде всего, помните, что цель – не подавление, а интеграция эмоций: ваши негативные воспоминания, особенно травмирующие – это сигналы, которые требуют не игнорирования, а внимательного расшифровывания. Не ставьте себе ложную задачу полностью избавиться от них или найти способ стереть память – такая борьба с самим собой только усилит внутреннее напряжение и навязчивые мысли.

Стратегии направлены не на то, чтобы вы перестали помнить плохое, а на то, чтобы этот негативный опыт перестал доминировать над вашим настоящим, уступив место более полной картине.

Важно различать обычный эффект негативной памяти и глубокие травмы, где работа с психологией негатива требует поддержки специалиста. Не ожидайте, что плохое из памяти исчезнет мгновенно – это постепенная тренировка осознанности, а не чудо-таблетка от переживаний из прошлого.
И наконец, практики вроде ведения дневника – это реальный способ улучшить память о хорошем и создать баланс. При этом вам вовсе не нужно отрицать трудности, которые тоже являются частью жизни.

Ключ – в мудром балансе между принятием и изменением. Вы не стираете прошлое, а учитесь по-новому смотреть на него и на настоящее, чтобы выстроить более устойчивое и радостное восприятие жизни.

Резюме

Итак, мы с вами разобрали, как врожденный «перекос» внимания – эффект отрицательной памяти – заставляет нас придавать больше веса неприятностям, чем радостям. Мы увидели, как эта древняя программа выживания влияет на нашу повседневность, создавая стресс и ограничивая возможности. Главный вывод в том, что этим механизмом можно научиться управлять с помощью осознанности и простых практик, чтобы вернуть восприятию баланс и гибкость.

Почему я постоянно возвращаюсь к одним и тем же неприятным мыслям?

Ваш мозг, следуя эволюционной программе, помечает негативный опыт как потенциально опасный, чтобы защитить вас в будущем. Он буквально «прошивает» эти воспоминания более прочными нейронными связями, поэтому они всплывают снова и снова. Это не ваша слабость, а работа древней системы безопасности, которую просто нужно перенастроить.

Получается, нужно просто игнорировать плохое и думать только о хорошем?

Вовсе нет, речь идет не об игнорировании, а о балансе. Подавление негативных эмоций только усилит их, а ваша задача – признавать их, но не позволять им занимать все ментальное пространство. Сознательное накопление позитивных впечатлений создает противовес, помогая видеть картину целиком.

Можно ли навсегда стереть болезненные воспоминания?

Нет, и в этом нет необходимости – попытки «стереть» память часто ведут к обратному эффекту. Гораздо эффективнее изменить ваше отношение к этим воспоминаниям, интегрировав их как опыт, а не как угрозу. Стратегии вроде переоценки помогают лишить их эмоциональной заряженности, уменьшив их влияние на настоящее.

Что делать, если навязчивые мысли о прошлой неудаче мешают двигаться вперед?

Начните с практики «метки» – мысленно отмечайте: «Это снова говорит мой негативный сценарий». Затем сознательно «допишите» историю, спросив себя: «Какой урок я вынес?» и «Какие мои сильные стороны помогли тогда?» Это смещает фокус с провала на вашу устойчивость и полученный опыт.

А мы напоминаем, что на нашей программе «Мозг и нейронауки» вы можете узнать много полезного о самом важном органе человека, познакомиться с возможностями своего мозга и научиться использовать их максимально эффективно.

Наше путешествие по лабиринтам памяти подошло к концу, но это только начало вашей практической работы. Теперь вы знаете не только «что» и «почему», но и «как» – у вас в руках есть инструменты для настройки собственного восприятия. Начните хотя бы с одной стратегии, и вы постепенно почувствуете, как внутренний «сторож» становится спокойнее, уступая место более целостной и радостной картине мира.

Мышление человека — это сложный процесс, который определяет наши решения, поведение и способность адаптироваться к окружающему миру. Разобравшись в его особенностях, мы можем не только глубже понять себя, но и эффективнее использовать свои когнитивные ресурсы.

В науке нет такого понятия как «клиповое мышление»

Изменения в медиапотреблении не приводят к изменениям психических процессов. Во всяком случае, сейчас нет реальных научных свидетельств в пользу того, что это так. Не всякое чтение книг способствует вдумчивому и критичному потреблению. Легко представить и найти примеры, когда люди читают литературу по конспирологии, астрологии, соционике, нумерологии и так далее. Потому понятие «клиповое мышление» совершенно ненаучное, и его не встретишь в международных научных исследованиях. Зато его используют представители более старшего поколения, чтобы указать на то, что наше общество меняется, образование становится все хуже, а молодежь мыслит иначе. В результате ненаучный термин становится ярким маркером межпоколенческого разрыва, когда представители одного поколения не до конца понимают своих детей или их сверстников.

Рука об руку с клиповым мышлением идут несколько опасений насчет того, как этот психический процесс вредит подрастающему поколению. Во-первых, клиповое мышление противопоставляется логическому. Подразумевают, что клиповое мышление в значительной степени образное, тогда как у людей, которые воспитывались и росли в другое время, мышление логическое, то есть ориентированное на смысловые связи между разными элементами информации. Конечно, это тоже не соответствует научным данным.

«9 точек» — одна из самых известных задач в психологии мышления

В чем трудность задачи «9 точек»? Есть много разных вариантов объяснения. Один из возможных вариантов заключается в том, что девять точек, расположенные в форме квадрата, заставляют вас рисовать прямые линии по сторонам или диагоналям этого квадрата. С точки зрения новых представлений, которые я сейчас описываю, это значит, что точки, расположенные определенным образом, активируют у вас определенные моторные программы.

То есть, грубо говоря, картинка заставляет вас рисовать прямые линии. Причем она активирует не те моторные программы, которые нужны для решения. В этом отношении получается, что этот первый, автоматически запускаемый набор программ оказывается не просто неэффективен, а — это очень важно — он мешает запуску более адекватных программ. Получается столкновение двух видов программ: тех, которые запущены, и тех, которые нужны, и вторые запускаются значительно хуже. Такой процесс я бы назвал ингибицией, то есть замедлением, ухудшением. Эти первые активированные программы ингибируют все последующее.

«Мышление» в нейропсихологии — это движение нервных импульсов по речевой модели

Примерно к двум годам можно увидеть, что ребенок узнает порядка пятисот слов. К трем годам — две и более тысяч слов. И в итоге к тем же трем годам в мозге формируется как бы речевой слепок окружающего мира.

Нейропсихологи называют это речевой моделью внешнего мира. То есть все существенное, что окружает ребенка, в этот момент уже прописано в ассоциативной теменной коре: основные объекты, действия, признаки. Ребенок очень активно формирует эту речевую модель, и, если он не знает какого-то слова, он может вас взять за руку, подвести и сказать: «Вот это как называется?» Потому что непорядок: штука есть, а слова нет. То есть идет заполнение этой речевой модели, и внутри речевой модели отдельные центры связаны друг с другом. И они связаны либо по принципу ассоциаций, то есть одновременности (скажем, серенький зайчик прыгает, ест морковку, а морковка оранжевая, растет у бабушки на огороде и содержит каротин), либо по принципу речевого обобщения, то есть, помимо зрительного и слухового обобщения, наш мозг способен создавать, генерировать такие слова, которые обобщают слова более низкого уровня. Скажем, зайчик, мячик, кубики, кукла ― игрушки; игрушки, одежда, мебель — это предметы; а предметы, дома, люди — это объекты окружающей среды. И так еще немного, и мы дойдем до абстрактных философских понятий, математических, физических. То есть речевое обобщение — это очень важное свойство нашей ассоциативной теменной коры, и оно вдобавок многоуровневое и позволяет речевую модель внешнего мира формировать как целостность. В какой-то момент оказывается, что нервные импульсы способны очень активно двигаться по этой речевой модели, и это движение мы и называем гордым словом «мышление».

Существует ли инсайт на самом деле — это действительно большая проблема

Сама по себе эта идея чрезвычайно важна для современной теории в следующем отношении: инсайт — это резкое изменение в ходе решения. Скажем, изменение репрезентации задачи, того, что вы понимаете, видите, тех знаний, которые вы привлекли к решению задачи. Если инсайта нет, то мы можем описывать процесс решения задач — любых, в том числе творческих, — как процесс пошаговых переходов. Тогда в этом отношении такие простенькие информационные модели, которые были созданы 50–60 лет назад, претендуют на некоторую истину. Если же инсайт имеет место, то тогда простые информационные вычислительные модели точно не годятся. То есть нам нужно уметь описывать в ходе решения эти очень странные и не всегда правильные (инсайт — это не всегда правильное решение), но тем не менее эти неожиданные переломы, перескоки, другой тип опыта. Более того, в современных теориях часто утверждается, что инсайт — это не просто такой эпифеномен, не только случайное сопутствие работы мыслительных механизмов, но этот феноменальный опыт — опыт понимания, опыт ухватывания другого содержания — критически важен для нахождения правильного решения.

Дискуссия вокруг инсайта — одна из самых старых дискуссий, причем таких теоретико-экспериментальных дискуссий психологии. Таких не очень много, тем она интереснее для обсуждения и описания.

Когнитивные искажения — это ошибки в человеческом мышлении, своего рода логические ловушки. В определенных ситуациях мы склонны действовать по сложившимся шаблонам, даже когда нам кажется, что мы исходим из здравого смысла.

Предлагаем вам избежать 9 распространенных ловушек, которые лишают нас объективности.

Эффект рифмы

Мы подсознательно склонны считать практически любое суждение более достоверным, если оно написано в рифму. Этот эффект подтвержден многочисленными исследованиями, где группе людей предлагалось определить степень своего доверия к различным рифмованным и нерифмованным фразам. Предложения, содержащие рифмы, оказываются заметно более притягательными для испытуемых и вызывают у них больше доверия.

Например, фразу «То, что трезвость скрывает, алкоголь выявляет» признали более убедительной, чем тезис «Трезвость прячет то, что выявляет алкоголь». Эффект может быть спровоцирован тем, что рифма облегчает когнитивные процессы и прочно связывает в нашем подсознании, казалось бы, разрозненные части предложения.

Эффект якоря

Многие люди используют первую бросающуюся им в глаза информацию и делают дальнейшие выводы о чем-то только на ее основе. Как только человек «устанавливает якорь», он выносит последующие суждения, не пытаясь заглянуть чуть дальше условного «места стоянки».

Если испытуемым предложить за пять секунд оценить приблизительный результат математического примера 1×2×3×4×5×6×7×8 = ?, то за неимением времени большинство людей перемножит первые несколько чисел и, увидев, что цифра получилась не слишком большой, озвучит весьма скромный итоговый результат (средний ответ — около 512). Но если последовательность множителей поменять местами: 8×7×6×5×4×3×2×1 — то испытуемый, совершив первые несколько действий и увидев, что результат умножения получается большим, значительно увеличит свои прогнозы в отношении конечного ответа (средний ответ — около 2250). Правильный результат умножения — 40 320.

Эвристическая доступность

Если спросить у студента колледжа: «В твоем учебном заведении учится больше студентов из Колорадо или из Калифорнии?» — то его ответ будет, вероятнее всего, основываться на личных примерах, которые он может вспомнить за короткий промежуток времени.

Чем легче мы можем вспомнить что-либо, тем больше мы доверяем этим знаниям. Если задать человеку вопрос: «Мы взяли случайное слово: как ты думаешь, оно вероятнее будет начинаться с буквы К, или эта буква будет в нем третьей по счету?» — то большинство людей гораздо быстрее вспомнят слова, начинающиеся на К, а не слова, где К — третья буква, и дадут свой ответ, основываясь именно на этом. На самом же деле стандартный текст содержит в два раза больше слов, где К стоит на третьем месте.

Стокгольмский синдром покупателя

Часто сознание задним числом приписывает положительные качества тому объекту, который человек уже выбрал и приобрел и отказаться от которого не может. Например, если вы купили компьютер компании Apple, то вы, вероятно, не будете замечать или значительно преуменьшите недостатки компьютеров этой компании и, наоборот, заметно усилите критику в адрес компьютеров на базе Windows. Покупатель будет всячески оправдывать купленный дорогой товар, не замечая его недостатков, даже если они существенны и его выбор не соответствует его ожиданиям.

Этим же синдромом объясняются покупки по принципу «мне в этом будет гораздо лучше, когда я похудею».

Эффект приманки

Если перед потребителем стоит выбор — купить более дешевый и менее вместительный плеер А или более дорогой и более вместительный плеер Б, то кто-то предпочтет устройство с большей емкостью, а кто-то — низкую цену. Но если в игру вступает плеер С, который стоит дороже, чем А и Б, и имеет больше памяти, чем А, но меньше, чем Б, то самим фактом своего существования он повышает шансы на покупку плеера Б и делает его фаворитом среди этой тройки.

Это происходит из-за того, что покупатель видит, что модель с большим объемом хранения может стоить меньше, и это подсознательно влияет на его выбор.

Единственная цель таких приманок — склонить человека в пользу одного из двух вариантов. И эта схема действует не только в маркетинге.

Эффект IKEA

Придание неоправданно большого значения вещам, в создании которых принимает участие сам потребитель. Многие предметы, производимые магазином мебели IKEA, требуют от покупателя сборки в домашних условиях, и это неслучайно: пользователь ценит продукт гораздо больше, когда считает его результатом и своего труда.

Эксперименты показали, что человек готов заплатить больше за вещь, которую собрал сам, чем за ту вещь, которая не нуждается в сборке, и считает ее более качественной и надежной.

«Горячо — холодно»

Предвзятая оценка действительности, возникающая из-за невозможности представить себя в другом состоянии и предсказать свое поведение в ситуации, связанной с этим состоянием. Например, когда человеку жарко, ему сложно понять прелесть прохлады, а когда он безумно влюблен, он не может вспомнить, как жил без объекта страсти.

Подобная недальновидность приводит к опрометчивым поступкам: пока мы не столкнулись с действительно серьезным искушением, нам кажется, что перед ним не так сложно устоять.

Вера в справедливый мир

У вполне позитивной склонности надеяться на лучшее существует и темная сторона: поскольку людям очень сложно смириться с тем, что мир несправедлив и полон случайностей, они пытаются найти логику в самых абсурдных и страшных событиях. Что, в свою очередь, приводит к необъективности.

Поэтому жертвы преступлений часто обвиняются в том, что они своими действиями способствовали такому поведению со стороны преступника (классический пример — подход «сама виновата» в отношении жертв изнасилования).

Функциональная фиксация

Ментальный блок против нового подхода к использованию объекта: скрепки — для скрепления листков, молоток — для того, чтобы забить гвоздь. Это искажение не позволяет нашему сознанию отстраниться от первоначальной цели предметов и увидеть их возможные дополнительные функции. Классический эксперимент, подтверждающий этот феномен, — эксперимент со свечой.

Участникам выдают свечу, коробку с офисными кнопками и спички и просят прикрепить свечу к стене так, чтобы она не капала на стол. Немногие участники могут «переосмыслить» коробку с кнопками, сделать из нее подставку для свечки, а не пытаться прикрепить свечу к стене с помощью самих кнопок.

Это далеко не все когнитивные искажения, которые мешают нам жить, однако предотвратив влияния хотя бы ряда из них, мы существенно повысим эффективность своей жизни и начнем принимать правильные решения!

Математик Джон Нэш верил, что инопланетяне посылают ему сигналы, зашифрованные в газетных статьях, и находил собственные портреты в чужих фотографиях. Писатель Август Стриндберг видел в очертаниях скал козлиные рога и ведьминскую метлу, а его подушка то приобретала черты статуи Микеланджело, то становилась человеком, то превращалась в демона: «В некоторые дни она напоминала ужасных монстров, готических горгулий, драконов, а однажды ночью... меня приветствовал сам Дьявол».

Мы все склонны видеть вокруг себя ложные закономерности и взаимосвязи. Мы видим очертания зверей в проплывающих облаках, человеческие лица на поджаренных тостах и говорим о вмешательстве невидимых сил, когда в происходящих событиях угадывается хотя бы смутная логика. Наше сознание всегда стремится выделить порядок из хаоса — даже там, где для этого нет никаких оснований. Как говорил психолог Джон Коэн, «ничто так не чуждо человеческому разуму, как идея случайности». Тенденцию находить смысл в бессмысленных вещах психологи называют апофенией.

О чем мечтают синие треугольники

Термин «апофения» ввел немецкий психиатр Клаус Конрад для описания ранних стадий шизофрении, когда больной начинает приписывать случайным событиям сверхзначимый смысл. Для одной пациентки Людвига Бинсвангера особое значение имели трости с резиновыми наконечниками. Трость по-испански — “baston”; “on” наоборот значит “no”; резина по-испански — “goma”; первые две буквы в английском — “go”. Следовательно, резиновая трость равняется сообщению “no go”, то есть «стоп, не ходи дальше». Каждый раз, встретив человека с такой тростью, женщина разворачивалась и шла назад — а если бы не сделала этого, то с ней обязательно случилось бы что-нибудь неприятное.

Весь мир для душевнобольного пронизан тайными знаками, которые он должен расшифровать. Но в этом смысле «нормальный» человек не так уж сильно отличается от шизофреника.

В легкой степени мы все подвержены апофении. Мы непрерывно интерпретируем всё, что происходит вокруг, и в этот процесс неизбежно вкрадываются ошибки. Мы верим в закономерности, которых объективно не существует: некоторые видят гигантские лица на фотографиях Марса и принимают их за признаки существования внеземной цивилизации; другие замечают буквы арийского алфавита на солнечной поверхности; третьи отыскивают в политических новостях происки евреев, масонов, рептилоидов или тамплиеров. Содержание ошибок зависит от убеждений конкретного человека, но ошибаются все. Представьте на месте резиновой трости черную кошку — и предыдущий абзац покажется уже не таким странным.

Не вполне корректно называть апофению «ошибкой», ведь в ее основе — один из главных механизмов, с помощью которых мы постигаем реальность. Культура, по определению антрополога Мэрилин Стратерн, состоит в том, как люди проводят аналогии между разными областями своих миров. И далеко не все эти аналогии подчиняются стандартам объективного знания.

В книге «Почему мы во всё верим» историк и популяризатор науки Майкл Шермер выделил две базовые особенности человеческого мышления: 1) мы повсюду ищем закономерности; 2) мы всё одушевляем.

На уровне интуиции мы живем в мире, который состоит не из объективных законов, а из живых существ, которые обладают чувствами, разумом и волей.

В психологии принято пользоваться принципом Ллойда-Моргана, согласно которому организму нужно приписывать тот минимум интеллекта, сознания или рациональности, которого будет достаточно, чтобы объяснить его поведение. Но большинство людей не пользуются этим принципом. Индейцы Амазонии считают, что животные, как и люди, обладают разумом и культурой: то, что мы называем кровью, для ягуаров является пивом; лужа для тапира выглядит как церемониальный дом. Когда мы злимся на принтер, который отказывается работать, мы ведем себя так, будто принтер обладает собственной волей — даже если и не готовы по-настоящему в это поверить.

В 1944 году психологи Фриц Хайдер и Марианна Зиммель показали людям анимационный фильм, в котором круг и два треугольника перемещаются по экрану. Описывая увиденное, участники говорили о неудавшемся свидании, о том, как «хороший парень» борется с хулиганом — о чем угодно, но не о геометрических фигурах.

Нам не нужна глубокая актерская игра, чтобы мы могли сопереживать персонажам. Любой объект, который движется по сложной траектории — неважно, ягуар это или синий треугольник, — мы наделяем способностью чувствовать боль, зависть, злость или ревность.

Сначала мы думаем о том, чего оно хочет, а уже потом — что оно такое. Логика в духе «сначала стреляй, потом задавай вопросы» — наследие нашего эволюционного прошлого. Ведь выгоднее для начала понять, хотят ли тебя съесть, а уже потом спрашивать, кто именно хочет это сделать и по какой причине.

Магическое мышление естественно, скептицизм — нет

Все мы ошибаемся, но делаем это по-разному. В XIX веке принято было считать, что так называемое магическое мышление характерно только для «нецивилизованных» народов, а развитые страны уже вступили на путь науки и рационализма. Антрополог Люсьен Леви-Брюль описал характерные черты такого мышления, которое он назвал «пралогическим». Для дикаря всё вокруг пронизано тайным смыслом, его мир насквозь символичен, а люди тесно связаны с духами животных и растений. Поэтому может случится так, что «человек, с которым ты пил пальмовое вино, крокодил, унесший неосторожного жителя, кошка, укравшая твоих кур, — все это одно и то же лицо, одержимое злым духом».

Но оказалось, что европеец в этом отношении мало отличается от дикаря. Мы используем одни и те же ментальные операции, только применяем их к разным объектам.

Изучая магию тробрианцев, антрополог Бронислав Малиновский заметил, что они гораздо чаще полагаются на обряды в тех ситуациях, где на исход дела влияет случай. На обыденную, житейскую сферу жизни магия может не распространяться.

Апофения процветает там, где у нас нет других способов контроля, кроме иллюзорных. Отсутствие контроля ведет к тревоге, а тревога — к поиску хотя бы выдуманных взаимосвязей.

Целый ряд психологических экспериментов продемонстрировал ту же закономерность. Если показать парашютисту фотографию с шумами и помехами, то он с большей вероятностью увидит на ней несуществующую фигуру, если сделать это перед самим прыжком, а не заранее. По этой же причине на приметы чаще будет полагаться азартный игрок, а не программист или архитектор.

Ситуация болезни и смерти, пожалуй, порождает наибольшее количество произвольных толкований. Африканцы из народа азанде считали, что любая смерть так или иначе является результатом колдовства. Конечно, человек может умереть от естественных причин: например, чердак, под которым он сидел, подточили термиты, стены рухнули и человек погиб под обломками. Азанде понимают, что чердак обвалился бы в любом случае. Но почему это произошло именно в тот момент, когда там сидел именно этот человек? Конечно, тут не обошлось без черной магии.

Естественные причины не годятся, потому что они не допускают сознательного вмешательства и не имеют значения в плане социальных связей. Отсюда же проистекает повсеместная любовь к психосоматическому объяснению болезней.

Легче верить, что насморк вызывают скрытые обиды, а язву желудка — нелюбовь к себе, чем отдавать всё на волю случая или задумываться о сложном переплетении причин, с которыми имеет дело научная медицина.

Тенденция к поиску иллюзорных взаимосвязей объединяет нас не только с другими людьми, но и с животными. В классическом эксперименте Б. Ф. Скиннера «суеверное» поведение удалось обнаружить у голубей. Голубям давали еду в случайные промежутки времени; если подача корма совпадала с каким-либо действием, птицы начинали повторять это действие — вертеться из стороны в сторону, прыгать, бить клювом в определенный угол клетки и т. п. В аналогичных экспериментах с людьми участники продемонстрировали точно такое же поведение (за исключением ударов клювом).

Магическое мышление — естественная установка большинства людей, если не всех. Лишь постепенно некоторые учатся подавлять подсознательное стремление верить в невидимые силы и начинают сомневаться в существовании взаимосвязей, которые недоступны для проверки и наблюдения.

«Вера дается быстро и естественно, скептицизм — медленно и неестественно, и большинство людей демонстрируют нетерпимость к неопределенности. Научный принцип, согласно которому какое-либо утверждение считается неверным, пока не будет доказано обратное, противоречит естественной для нас склонности принимать как истину то, что мы можем быстро постичь».

— из книги Майкла Шермера «Тайны мозга. Почему мы во всё верим»

Уровень скептицизма можно повысить или понизить, воздействуя на нейрохимию мозга. К примеру, препараты на основе дофамина усиливают склонность видеть смысл в случайных совпадениях, причем на «скептиков» они действуют сильнее, чем на «верующих».
Опыты по приему психоделиков тоже, как правило, усиливают значимость субъективных переживаний — вплоть до чувства единения со всем миром и осмысленности каждой детали непосредственного окружения.

Апофения и креативность

Существует сильная взаимосвязь между апофенией и креативностью. Творчество как раз и заключается в том, чтобы видеть значимые взаимосвязи там, где остальные их не замечают.

Само существование человеческого языка является примером апофении. Нет объективной логики, которая соединила бы слово, вещь и понятие — эти связи существуют только в нашем сознании и воображении. Поэтому язык полон парадоксов наподобие того, что сформулировал греческий стоик Хрисипп: «То, что ты говоришь, проходит через твой рот. Ты говоришь „телега“. Стало быть, телега проходит через твой рот».

В 2008 году лингвист Саймон Кирби провел эксперимент по изучению «инопланетного» языка, в котором наглядно проявилась человеческая способность находить порядок в хаосе. Участникам эксперимента показывали на экране картинки: квадраты, кружочки и треугольники, которые могли двигаться прямо, ехать зигзагами или крутиться. Рядом были написаны слова, которыми вымышленные инопланетяне называют эти фигуры. Зачем человек должен был назвать несколько фигур, половину из которых во время эксперимента ему на самом деле не показывали. В итоге он додумывал значение неизвестных фигур так, чтобы получалась более-менее стройная система.

Половину этих фигур показывали следующему участнику, затем следующему — и уже через несколько повторений появился язык с относительно четкой структурой. В нем были части слов, обозначающие цвета; обозначения круглого, квадратного и треугольного; прямого движения, зигзагообразного и кругового. В исходных фигурах не было никакого порядка — подписи к ним были абсолютно произвольными. Так творческая апофения упорядочивает мир, превращая хаос в осмысленную структуру.

Грань между художником и сумасшедшим, который отыскивает скрытые послания в газетах, довольно тонка. Разница в том, что первому всё-таки удается отличать реальность собственного воображения от реальности внешнего мира.

Человек, который успешно занимается творчеством — в том числе и научным, — видит большое количество взаимосвязей, но при этом умеет отличать удачные и работающие закономерности от неработающих и неудачных.
Апофения — естественный механизм, с помощью которого человек взаимодействует с окружающим миром. Если бы у нас получилось от него избавиться, мы превратились бы в безупречные логические машины, которые никогда не ошибаются, но ничего и не создают. Да, апофения приводит людей к вере в теории заговора, НЛО, экстрасенсорное восприятие, магию, каббалу, справедливость, астрологию, алхимию, лохнесское чудовище, снежного человека и тысячу других вещей, которые не подчиняются стандартам объективного знания и, возможно, не существуют. Но это и есть самая интересная особенность человека — умение придумывать вещи, которых не существует.

Олег Матфатов

Современные теории сознания утверждают, что мы воспринимаем мир через истории, которые сами себе рассказываем. Истории — это сценарии, которые помогают предсказывать будущее и придают отдельным событиям смысл и форму. Как пишет теоретик сценарного мастерства Джон Макки, «история — это не бегство от действительности, а средство, которое помогает разобраться с хаосом бытия». То, о чем сегодня говорят нейроученые и когнитивисты, давно было известно создателям литературных текстов. Мы выстраиваем свою жизнь по законам литературы, даже если сами об этом не подозреваем.

Из чего состоят истории

«Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, Грегор Замза обнаружил, что он у себя в постели превратился в страшное насекомое». «Однажды Гензель и Гретель заблудились в темном-претемном лесу». Центр истории — проблема, которая мешает героям добиться того, чего они хотят. История, которая начинается с проблемы, сразу приковывает наше внимание. Если в истории нет конфликта, нам неинтересно за ней следить. В жизни мы стремимся избегать неприятностей, но в хорошей истории без них не обойтись.

Едва начав говорить, мы сразу же начинаем рассказывать друг другу о вымышленных людях, которым очень не повезло. Как указывает исследователь игр Брайан Саттон-Смит, детские устные истории обычно включают в себя следующие события: герои теряются, их похищают, они убегают или падают, их избивают, они умирают.

Мир детских рассказов — это мир анархии, насилия и беспорядка. В одном сборнике популярных детских стишков критики насчитали больше эпизодов насилия, чем в вечерних телепередачах.
Конечно, в конце концов обычно побеждает добро, но сначала нужно хорошенько пострадать.

В лекции 1995 года Курт Воннегут выделил восемь основных сюжетных типов. По его мнению, любая история — это история падения или возвышения. Поэтому базовый тип сюжета таков: «человек попадает в яму, человек выбирается из ямы». Если речь о трагедии, то в конце истории человек остается в яме. Другой описанный им сюжет: «парень встречает девушку, парень теряет девушку, парень возвращает девушку».

Вдохновившись схемами Воннегута, ученые из университета Вермонта в 2016 году с помощью математических методов и семантического анализа выделили в книгах мировой литературы 6 базовых сюжетов: «возвышение героя» («Гарри Поттер»), «падение героя» («Анна Каренина»), «падение — взлет» («Волшебник страны Оз»), «взлет — падение» (миф об Икаре), «взлет — падение — взлет» («Золушка»), «падение — взлет — падение» («Герой нашего времени»). В основе каждой истории — определенная последовательность падений и возвышений.

Истории имеют дело с базовыми фактами и проблемами человеческого существования: это одиночество и стремление его преодолеть, муки выбора, непознаваемость жизни и неизбежность смерти.
Ученые когнитивной и эволюционной направленности рассматривают истории как виртуальные системы, в которых мы можем попрактиковаться в решении реальных проблем.

Истории отвечают на вопрос «что будет, если?» И нам всегда интересно узнать, что же будет.

Человеческая любовь к историям универсальна и неистребима: антропологи встретились с ней во всех обществах, в которых им довелось побывать.

История — это не только то, о чем рассказывается в книжках. Это форма восприятия мира, которая характерна для всех людей. Истории о том, кто я такой, говорят мне, чем я должен заниматься и во что я должен верить.

История обо мне — это и есть единственный источник того, что мы называем «личностью». Это не что-то поверхностное и дополнительное к реальности. Без согласованных историй не было бы никакого «меня» и никакой «реальности».
Реальность больных с синдромом Корсакова течет и расплывается: из-за частичной или полной амнезии они больше не могут рассказывать связные истории о себе и своем опыте. Мистер Томпсон из книги Оливера Сакса «Человек, который принял жену за шляпу» не мог соединить свои воспоминания в единую историю — он тут же забывал о том, что с ним происходило. Чувство, которое можно испытать при пробуждении, когда мы еще не совсем понимаем, кто мы такие и где очутились, — это чувство мистер Томпсон испытывал постоянно. В результате он придумывал то одну историю, то другую: его личность менялась непрерывно и совершенно непредсказуемо.

В эту секунду он бакалейщик, к которому пришли покупатели, в следующую — послушный пациент, а еще через миг готов пойти на скачки со своим воображаемым другом. Жизнь для него предстает каскадом вымыслов, фантасмагорическим театром, в котором актеры не помнят своей роли и вынуждены бесконечно импровизировать. Но даже если наши истории вымышлены и плохо согласуются друг с другом, мы не можем от них избавиться до конца.

Отсутствие памяти больные с синдромом Корсакова компенсируют потоком конфабуляций — честными, но ошибочными попытками объяснить происходящее. Даже если больной не знает ответа на вопрос, его мозг не желает с этим мириться и компенсирует нехватку знания воображением.
Британский врач Хью Варденер, проверяя состояние одного больного, спросил: «Вы помните, как мы познакомились в Брайтоне? Мы ехали вдоль пляжа — я на белой лошади, а вы на черной». Больной ответил, что прекрасно всё помнит, и дополнил описание врача новыми красочными деталями.

Впрочем, то же самое делают и абсолютно здоровые люди. В знаменитом эксперименте Элизабет Лофтус родственники рассказывали участникам об одном событии из их детства. Им рассказывали, как в возрасте пяти лет они потерялись в торговом центре, были очень напуганы, но в конце концов кто-то из взрослых помог им добраться к родителям. Некоторые побочные детали рассказа были реальными, но само событие от начала и до конца выдумали экспериментаторы. Тем не менее четверть участников удалось убедить в обратном: через две недели они уже сами рассказывали ученым, как страшно и одиноко им было в супермаркете, какие усы были у прохожего, который им помог, и даже какой на нем был пиджак (хотя изначально им не говорили об этом ни слова).

Наша память подвижна и изменчива. Многие истории, в которые мы свято верим, являются плодом коллективной фантазии — скорее литературным произведением, чем хроникой или отчетом.

В отличие от больных с синдромом Корсакова нам удается сохранять более-менее единое и устойчивое самосознание. Но это единство и устойчивость — не более чем полезная и приятная фикция.

Почему мы не можем «не выдумывать»

Главная героиня романа Иэна Макьюэна «Искупление», начинающая писательница Брайони Таллис, видит из окна своего дома странную сцену: ее сестра, будто бы повинуясь приказу приятеля, раздевается до нижнего белья и залезает в фонтан, из которого только что набирала воду. Брайони не понимает, что происходит, но долго это не длится. Она тут же выстраивает подходящую историю: приятель ее сестры на самом деле — опасный маньяк, который обладает над ней странной властью. Брайони не знает механизма событий, но готова его сочинить. На первый взгляд, случайные и незначащие детали соединяются в сюжет, в центре которого стоит насилие и тайна.

Наше сознание не любит мириться с неопределенностью: лучше ужасная интерпретация, чем вообще никакой. Мир полон случайных совпадений, но мы не можем ни на секунду расстаться с идеей причинности.
Мы уверены, что события, которые следуют одно за другим, связаны друг с другом каузальными силами. Если мы видим перед собой электронные лампочки, мигающие в определенной последовательности, то не можем отделаться от мысли, что это шары, которые сталкиваются друг с другом и отскакивают в стороны. Если мы видим, что человек энергично жестикулирует, то думаем, что он чем-то взволнован. Если нам что-то не удается, нам очень легко предположить, что за этим скрывается чья-то злая воля. Иногда наши предположения верны. Но нередко любовь к нарративам и причинно-следственным связям делает наше представление о мире искаженным до неузнаваемости.

Больные с синдромом Клерамбо уверены, что в них влюблен избранный ими человек — и ничто не переубедит их в обратном.
Французский психиатр Гаэтан де Клерамбо описал случай француженки, влюбленной в короля Георга V. Пятидесятитрехлетняя женщина часто выслеживала монарха у Букингемского дворца: поднимание и опускание штор она интерпретировала как знак любви и была уверена, что о чувствах монарха к ней уже знает вся Англия.

Наше сознание — это интерпретатор, который непрерывно рассказывает истории о том, что мы делаем. В экспериментах Роджера Сперри и Майкла Газзанига с пациентами, у которых два полушария мозга были отделены друг от друга, функцию интерпретатора удалось локализовать в левом полушарии — там же, где ранее была локализована функция языка. Когда пациенту показывали картинку с курицей, и об этом знало только левое полушарие, он выбирал из предложенных картинку с куриной лапой по очевидной логике, которую легко мог объяснить. Затем пациенту показывали картинку с домиком, который занесен снегом, но об этом знало уже только правое полушарие. Пациент выбирал картинку с лопатой. Левое полушарие видело только курицу, но тут же правдоподобно объяснило выбор лопаты: она нужна, чтобы подбрасывать курице корм или убирать за ней помет.

Когда правому полушарию показывали картинку с надписью «иди», человек вставал и выходил из-за стола. Когда его спрашивали, почему он встал, он говорил, что ему захотелось попить, или приводил другое объяснение.

Человек делает выбор, но объясняет его теми причинами, которые к этому выбору совершенно непричастны. Если у нас нет наготове нужной истории, мы готовы тут же ее сочинить.
Интерпретатор отказывается признавать, что он чего-то не знает. Каждый наш поступок он хочет представить как результат осознанного решения, и ничего не желает знать о сомнениях и случайности.

Осознанный выбор играет не такую большую роль в нашей жизни, как было принято считать несколько десятилетий назад. Но истории — это не просто поверхностные объяснения событий, которые даются задним числом.

Хорошая история может перевернуть наше сознание и направить наши поступки в новую сторону. Иногда не литература подстраивается под жизнь, а жизнь подстраивается под литературу. Волна самоубийств, которая прокатилась по Европе после публикации «Страданий юного Вертера» — яркий пример явления, которое происходит вокруг нас постоянно. Мы воспринимаем героев романов и фильмов как реальных людей и — часто неосознанно — им подражаем. История убеждает сильнее фактов и риторических приемов, которые специально направлены на то, чтобы убеждать.

Незадолго до предвыборной гонки Дональда Трампа спросили, как он представляет себе своего идеального президента. Трамп ответил, что идеальный президент для него — это Харрисон Форд из фильма Air Force One, который вышвыривает террористов из своего самолета.
Адольф Гитлер был страстным поклонником Вагнера: согласно воспоминаниям Августа Кубичека, который в юности был его другом, осознание своей великой миссии пришло к Адольфу после прослушивания оперы «Риенци». Страдания негров под гнетом рабства многим стали очевидны после выхода «Хижины дяди Тома» Гарриет Бичер-Стоу. Встретившись с ней в середине Гражданской войны, Авраам Линкольн якобы произнес: «Эта маленькая леди начала нашу великую войну».

Писатель Генри Джеймс, брат знаменитого психолога Уильяма Джеймса, сравнивал литературу с огромным домом. У этого дома есть множество окон, у каждого из которых стоит наблюдатель. Окно — это литературная форма; наблюдатель — это сознание художника. Мы смотрим на мир через рамку истории: иногда зрение нас обманывает, но совсем отделаться от рамок мы всё-таки не можем. Без историй не было бы ни «реальности», ни «наблюдателей».

Как говорил Виктор Пелевин, «реальность» — это оксюморон из одного слова, самое абстрактное из понятий. Факты сами по себе не имеют смысла — они обретают его только в истории, в которую мы их помещаем.
Говорят, что литература умерла. Попытки похоронить жанр романа продолжаются уже около столетия, но новость о его смерти раз за разом оказывается преждевременной. Длинные нарративы перешли из литературы в кино, а из кино — в сериалы и интерактивные игры. Меняются формы повествования, но любовь к историям никуда не исчезает. Эта любовь указывает на нашу внутреннюю потребность, которую не может удовлетворить ничего, кроме повествования.

Эвристики — это когнитивные процессы, которые игнорируют информацию. Изучение эвристик показывает, что меньший объем данных и затраченного на их вычисление времени может повысить точность прогноза. Казалось бы, это идет вразрез с очевидной аксиомой, согласно которой меньший объем вводных данных снижает точность выводов. Почему так?

Парадокс эвристики вместо сухости статистики

Термин «эвристика» имеет греческое происхождение и означает «служащий для выяснения или открытия». Но как игнорирование информации помогает что-либо выяснить?

Всё просто, потому что всё сложно. Многие стоящие проблемы вычислительно очень сложны. По крайней мере, для человека и для компьютера на сегодняшний день. А раз многие стоящие проблемы вычислительно очень сложны, инженеры и исследователи искусственного интеллекта часто полагаются на эвристику, чтобы сделать компьютеры умными. Забавно, что в 1970-х годах термин «эвристика» изменил слоган с «делаю компьютеры умными» на «объясняю, почему люди тупые».

Но суть эвристики совсем не в глупости людской, скорее наоборот. По Саймону, люди полагаются на эвристику не только потому, что их когнитивные ограничения не позволяют им оптимизировать вычислительный процесс.

Люди также вооружаются эвристикой из-за условий задач, с которыми сталкиваются. Например, у шахмат всегда есть самое оптимальное решение, но ни один компьютер или разум, будь то Deep Blue или Каспаров, не может найти эту оптимальную последовательность ходов, потому что эту последовательность трудно обнаружить и проверить с помощью вычислений.

Эта задача не поддается вычислениям. Но задачки с подобными условиями ставятся перед нами каждый день.

Ах, если бы информация всегда была бесплатной, а люди обладали бы вечным временем… В таком случае, конечно же, больше информации и вычислений всегда было бы лучшим выбором. И можно было бы спокойно, не торопясь изучать всю многолетнюю и многомиллионную статистику, чтобы сделать вывод о том, например, что лучше всего приготовить сегодня на обед… Но пролетит много обедов, пока мы будем считать. Да, все мы прекрасно знаем, что реальность пугающе далека от воздушных замков бесконечностей и халяв.

Значит, нам нужно как-то пробивать кратчайший путь к оптимальному решению, в чем нам и помогает эвристика. Причем это не просто «костыли» в безнадежной ситуации. Эвристика действительно может привести к более точным выводам, чем стратегии, использующие огромные объемы информации и сложнейшие вычисления. Соотношение «точность — вычислительные затраты» работает далеко не всегда.

Зачем человеку тратить время и усилия на излишние вычисления, когда они зачастую оказываются избыточными и даже отвлекают от самой деятельности?

Задача людей и других животных — предсказать свой мир, несмотря на присущую ему неопределенность, и для этого им приходится упрощать. Да, упрощаем не только мы, ленивые люди, но и животные.

Эвристика. По-простому, по-народному

Необязательно иметь семь пядей во лбу и знать значение слова «эвристика», чтобы уметь прикидывать что-то в повседневной жизни: приблизительный размер, время, вес чего-либо.

Самки павлинов тоже «прикидывают», когда выбирают партнера. Конечно, они не делают сложных вычислений, чтобы выяснить, кто обладает наибольшей ожидаемой полезностью для продолжения рода. Они даже не рассматривают все доступные кандидатуры. Вместо этого самка рассматривает трех-четырех особей и выбирает самца с наибольшим количеством точек на перьях.
Многие из этих эволюционных правил удивительно просты и в то же время эффективны.

В биологии не существует проработанной теории эвристики, так что пример с павлином — это просто курьез. Однако теория эвристики существует вне биологии, и мы можем доставать оттуда разные «открывашки» для наших задач.

Открываем коробку с инструментами для принятия решений

Некоторые исследователи (например, Герд Гигеренцер) предполагают, что эвристики состоят из строительных блоков, из которых, как из деталей конструктора, можно моделировать всё новые эвристики.

Эвристический конструктор можно разделить на три вида. То есть мы неизбежно столкнемся с тремя блоками: правила поиска, правила остановки и правила принятия решений.

Логично, что искать и выбирать надо лучшее. Это утверждение можно назвать эвристикой лучшего выбора (take-the-best strategy). Но как расставить приоритеты?

Чтобы сделать вывод о том, какая из альтернатив имеет более высокую ценность, необходимо: перебирать подсказки в порядке их ценности; прекращать поиск, как только подсказка становится критической; выбирать ту альтернативу, которой эта подсказка благоприятствует.

Схема проста как раз, два, три. Искать, остановиться, выбрать. Однако она часто предсказывает точнее, чем нейронные сети и алгоритмы дерева решений. Методы мультирегрессии тоже порой курят в сторонке.

Начнем с правил поиска

Поиск подсказок и признаков логично проводить в порядке их значимости.

Это правило можно проиллюстрировать поведением оленей в период спаривания. Когда самец сталкивается с конкурентом, сначала он оценивает его рев. Если рев достаточно внушительный для того, чтобы испугаться за свою жизнь, — это уже валидный признак, и можно спасать свою шкуру. Если рев такой себе — то олень приближается, чтобы оценить физическую мощь противника. Если олень видит, что противник значительно крупнее и мускулистее, несмотря на слабый рев, то это значимая подсказка, и она означает: пора делать ноги. А вот если соперник не такой уж внушительный, то можно пойти на риск и вступить в поединок.

На самом деле олень, конечно, не думает об абстрактных значимостях подсказок, он просто руководствуется подсказками в порядке их доступности. В лесной среде, где зрение ограничено, первая подсказка — это, конечно же, звук, затем визуальные стимулы и только потом физический контакт.

Искать — это хорошо, но нужно уметь вовремя остановиться

Когда? Эвристика отвечает: останавливайтесь, как только найдены две подсказки, указывающие на один и тот же объект. Уже можно сделать вывод, что этот объект обладает наибольшей значимостью по искомому критерию.

Это правило остановки, называемое правилом подтверждения, хорошо работает в ситуациях, когда принимающий решение мало знает о достоверности подсказок, а затраты на получение новой подсказки довольно низкие.

Например, мы ищем в магазине вкусное яблоко, но не очень в них разбираемся. Мы ищем признаки, которые должны подсказать нам, что яблоко спелое и, следовательно, вкусное. Видим, что одно яблоко ярко-красное, потом замечаем, что оно крупное. Этого может быть достаточно, чтобы остановить поиск и выбрать это яблоко. Мы просто взяли два критерия, не имея понятия о том, какой в этом случае имеет больший вес.

Это правило удивительно устойчиво и нечувствительно к знаниям об упорядоченности подсказок. Есть экспериментальные доказательства того, что значительная часть людей полагается именно на правило остановки, когда проблема является для них новой.

Остановка нужна для дальнейшего принятия решения<>/h2>
Это самая трудная часть. Если упрощать, то зачастую жизненные решения связаны с выводом, что тот или иной объект обладает более высокой ценностью. Более высокая ценность подстегивает нас тратить какой-то из наших ресурсов в поиске какой-либо выгоды.

В реальности, конечно, не всё так просто и приходится изловчаться. Давайте посмотрим на некоторые выработанные трюки.

<1/N, или Эвристика равенства: когда альтернатив слишком много

Легко сказать, что нужно выбрать самый ценный вариант. А что делать, когда вариантов очень много и они имеют примерно одинаковую ценность? Или когда ценность вообще трудно определить?

Можно избежать метаний, распределив ресурсы поровну между каждым из альтернативных вариантов. Но если нет совершенно никакой информации об альтернативах, то лучше вовсе воздержаться от действия.

Такую эвристику рационально использовать, когда мы находимся в условиях высокой непредсказуемости, изученная выборка очень маленькая, а альтернатив очень много (число N устрашающе большое).

Эта тактика может быть удачным выбором, когда последствия выбора трудно предвидеть и когда теории предпочтений не работают.

Как известно, поведение рынка часто описывают как шторм. В условиях шторма последствия выбора трудно предвидеть. Тут-то мы и можем попробовать применить 1/N.

Однажды Гарри Марковиц получил Нобелевскую премию по экономике за нахождение оптимального инвестиционного решения — портфеля средней дисперсии (mean-variance portfolio). Но когда дело дошло до собственных пенсионных накоплений, он выбрал простую эвристику вместо своей оптимизационной стратегии. Он распределил свои деньги поровну между каждым из альтернативных вариантов N. Была ли его интуиция верна?

На примере семи инвестиционных задач было проведено исследование, в котором правило 1/N сравнивалось с 14 оптимизирующими моделями, включая портфель средней дисперсии.

Оптимизирующие стратегии используют огромное количество данных о прошлом, а вычисления делаются по временным окнам. Чтобы превзойти эталон 1/N, в среднем нужно вычислять как минимум 3000 месяцев для портфеля с 25 активами и около 6000 месяцев для портфеля с 50 активами.
Вы никуда не опаздываете?

Когда альтернатив немного (допустим, две) — попробуйте эвристику узнавания

Она гласит, что если распознается одна из двух альтернатив, то можно сделать вывод, что узнанная альтернатива имеет более высокую ценность по искомому критерию.

Допустим, вы хотите поставить на победу одного из двух теннисистов. Вы узнаёте имя одного из них — где-то его уже слышали. Ставьте на этого теннисиста, если вы больше чем наполовину уверены, что узнали именно эту альтернативу.

Если вы узнали оба варианта — прибегните к эвристике беглости

Если оба варианта распознаются, но один распознается быстрее, сделайте вывод, что он имеет более высокую ценность по искомому критерию.

То есть если вы узнали сразу двух игроков, то ставьте на того, кого узнали быстрее. Такая тактика может сработать, если вы больше чем наполовину уверены, что узнали именно эту альтернативу быстрее.

Здесь, как и в предыдущем случае, роль играет эффект «меньше — больше». Да, систематическое забывание может и вправду иногда оказаться полезным.

Но что делать, если критериев выбора очень много?

Надо анализировать много равнозначных критериев? Попробуйте эвристику подсчета

Подсчет — это ведение счета чего-либо, например количества слов в документе или очков в игре. Если критерии более-менее равноценны, каждый можно свести к одному условному очку, чтобы не заморачиваться с детальными подсчетами. Это и есть единично-весовая линейная модель: каждой единице присваивается одинаковый вес для упрощения.

То есть чтобы оценить критерии, не оценивайте вес каждого из них, а просто подсчитайте количество положительных сигналов.

Такая тактика позволяет предсказывать одинаково или в некоторых случаях даже точнее, чем с помощью множественной регрессии. Эта эвристика работает, когда ценность критериев варьируется незначительно и критериев не так уж много.

Например, мы выбираем свитер. Первый приятный на ощупь, красиво выглядит, его можно стирать в машинке. Второй свитер приятный на ощупь, красиво выглядит, но его нельзя стирать в машинке. Мы сводим каждый критерий к одинаковому весу и считаем очки: 3:2 в пользу первого свитера.

А теперь давайте сделаем физкультурную паузу и рассмотрим эвристики, которые мы применяем при ориентации в пространстве и в спорте.

Главным нашим помощником становится наш взгляд.

Эвристика взгляда

Когда мы двигаемся, мы решаем кучу задач по физике. И что мы знаем наверняка, так это то, что большинство спортсменов не решают дифференциальные уравнения, когда предсказывают траекторию мяча. На подсознательном уровне происходит нечто функционально эквивалентное математическим вычислениям, когда мы смотрим на мяч.

Эвристика взгляда состоит из трех строительных блоков. Она работает только тогда, когда мяч уже находится высоко в воздухе, но не работает, если мяч находится в начале своей траектории. То есть когда процесс уже окончательно запущен. Порядок действий такой:

1) зафиксировать взгляд на мяче;
2) начать бег;
3) отрегулировать скорость бега в зависимости от задачи:

— либо так, чтобы угол взгляда оставался постоянным;
— либо так, чтобы мяч поднимался с постоянной скоростью.

Игрок, который полагается на эвристику взгляда, может игнорировать все причинные переменные, необходимые для расчета траектории мяча: начальное расстояние, скорость, угол, сопротивление воздуха, скорость и направление ветра, вращение и т. д.

Обращая внимание только на одну переменную, игрок всё равно окажется там, где упадет мяч, не вычисляя точного места.

Ту же эвристику используют животные для ловли добычи. Летучие мыши, птицы и стрекозы поддерживают постоянный оптический угол между собой и добычей. Это же делают собаки при ловле фрисби.

Как выбрать подходящую эвристику?

Можно реагировать на новые задачи и меняющиеся условия окружающей среды с помощью адаптирования составных частей эвристики.

Понимание этого в основном бессознательного процесса далеко от полного. Память ограничивает набор эвристик и тем самым создает специфические когнитивные ниши для разных решений.

Поскольку эвристик много, вопрос заключается не в том, всегда ли нужно полагаться на ту или иную эвристику. Вопрос в том, используем ли мы ту или иную эвристику адаптивным образом. Благоприятные ли условия для ее применения? Или можно подыскать что-то получше?

Чтобы принять решение, нужно принять решение.

Эвристика эвристики

Эвристики тоже нужно тестировать, чтобы добиться адаптированного результата.

Проверка эвристики должна удовлетворять трем минимальным условиям.

1. Проверяйте в условиях конкуренции. Эвристики нужно проверять в сравнении, а не просто расчленять их по одной. Глупо заявлять об эффективности эвристики, протестировав лишь одну из возможных.

2. Тестируйте на индивидуальном уровне. Не нужно применять эвристику к среднестатистическому Пете. Применяйте модели для конкретных людей и конкретных задач. Зачастую средний показатель — это бессмысленная болванка.

3. Проверяйте, используется ли эвристика в благоприятных для нее условиях. Помните, что выбор наилучшей стратегии не является полезной эвристикой в любой ситуации. Ни одна стратегия не является лучшей — в противном случае разум напоминал бы механика с одним-единственным инструментом под рукой.

Не упускайте из виду тот факт, что благотворная степень упрощения повышает точность умозаключения.

Конечно, любая эвристика — это пари, своего рода ставка. У нее много общего с игрой в орла или решку. Именно поэтому эвристика не является по сути хорошей или плохой, точной или неточной, как люди иногда уверенно заявляют. Точность той или иной эвристической модели всегда зависит от структуры окружающей среды.
Поэтому главный вопрос, который стоит задать при выборе эвристики: в каких условиях та или иная модель будет успешной, а в каких — провальной? Понять, в чем преуспевает та или иная эвристика, часто легче, если сначала спросить себя, почему она может быть провальной.

Чтобы принять правильное решение, нужно не забывать о нашем внутреннем компасе, который может нам помочь, даже когда мы что-то забыли.

Екатерина Бурак

Эволюционный нейробиолог, Николай Кукушкин, выпустил дебютную книгу, в которой попытался объяснить, как зародилась жизнь на Земле, как появился человек и, самое интересное, — как у него возникло сознание. Крайне рекомендуем вам прочитать «Хлопок одной ладонью» и публикуем фрагмент книги, из которого вы узнаете, почему неудовлетворенность заложена в самой нашей природе и что с этим можно сделать.

Причина страдания

Индия, VI в. до н. э. Знатный юноша по имени Сиддхартха Гаутама разочарован в человеческой природе. Вокруг него страшное неравенство, но даже богачи, купающиеся в золоте, так же несчастны, как и бедняки. У кого в кармане медная монета — тот мечтает о тысяче монет. У кого есть тысяча — хочет десять тысяч. У кого десять тысяч — хочет миллион.

Всякое удовлетворение желания приводит только к еще большему желанию. Человеку свойственно страдать, заключает вдумчивый Гаутама, и уходит из дома в странствие на поиски решения этой экзистенциальной проблемы. Согласно традиции, эти странствия Гаутамы положили начало одной из главных мировых религий — буддизму.

Подобно большинству крупных религиозных течений, за свою многовековую историю буддизм растекся по многокультурному хребту Азии, разбился на разнообразные потоки и ручейки, и во всех случаях претерпел такое количество политических, маркетинговых и теологических метаморфоз, что сегодня в ритуальном поклонении золотым статуям довольно сложно разглядеть идеи Гаутамы. Но если отрешиться от всех наслоений и усложнений, то сам будущий Будда говорил, в общем, простые и удивительно здравые вещи.

В чем, собственно, идея буддизма? Если переводить на современный язык, человеческая природа, согласно учению Будды, ориентирована на то, чего нет, и поэтому в конечном итоге всегда страдает.

Если удовлетворить одно желание — появится другое, побольше. Если решить одну проблему — появятся десять других. Если исправить одну ошибку, то возникнет необходимость исправить все, а поскольку это невозможно, то кроме страдания это ничего не вызовет.

Поэтому единственный способ не страдать — ничему не сопротивляться и ничего не хотеть. Для этого нужно сознательно концентрировать свое внимание на текущем моменте, принимая его таким, какой он есть. В разработке этой техники концентрации внимания на текущем и состояло «просветление» Будды, которое в мифах больше напоминает вознесение Иисуса, но на самом деле не имеет под собой ничего сверхъестественного.

«Нирвана», эта мистическая цель практикующих буддистов, буквально означает «затухание». Будда фактически учил, что для того, чтобы увидеть свет, надо сначала потушить свечи.

Это идеально соответствует сегодняшним представлениям о механике системы вознаграждения. Удовольствие вызывается чем-то непредвиденно превышающим ожидания. Это соответствует выбросу дофамина в момент получения нежданной награды. Но через несколько повторений награда уже не будет неожиданной, и дофамин перестанет выделяться. Само по себе это, конечно, обидно, но еще терпимо.

Самая же главная подлость в том, что если этой когда-то неожиданной, а теперь ожидаемой награды вдруг не поступает, то уровень дофамина падает ниже нормы — «мозговой индекс самооценки» уходит в минус, как акции чем-то провинившейся компании. Ощущается это как раздражение и гнев, то есть страдание.

Таким образом, сам факт того, что нам во внешней среде что-то нравится, постепенно ставит нас в зависимость от этой внешней среды. Неожиданные радости, от которых нам хорошо, со временем обязательно становятся ожидаемыми потребностями, без которых нам плохо.

Победить в футбол команду из соседнего двора приятно, но если побеждать каждую неделю, то выигрывать станет скучно, а проигрывать — оскорбительно. Чтобы снова почувствовать радость победы, придется идти на городские соревнования, где можно опозориться и вернуться во двор, либо победить и двинуться дальше по бесконечной дофаминовой лестнице все возрастающих желаний и их удовлетворения. Человек неизменно приходит либо к страданию, либо к эскалации желаний.

С каждым повторением события, которое когда-то приносило удовольствие, дофаминовые нейроны реагируют на него все меньше и меньше. Но предвкушение, то есть воспоминание о былом удовольствии, пока еще вызывает в них возбуждение. Это толкает нас к дальнейшим повторениям, толкает дворовых чемпионов на карьеру в спорте, а успешных бизнесменов — на расширение бизнеса.

Система вознаграждения постоянно требует от нас повторения одних и тех же действий, но никогда не доводит до полной удовлетворенности, сопоставимой с первой, изначальной реакцией на приятную неожиданность. В общем, в полном соответствии с учением Будды, удовольствие порождает желание, а желание порождает страдание.

Смысл системы вознаграждения — не сделать нас счастливыми, а как раз наоборот, сделать нас неудовлетворенными.

Зачем же может понадобиться такая подлая система?

Древние животные не могли себе позволить довольствоваться приятными неожиданностями: любой источник пищи рано или поздно закончится, любая среда рано или поздно изменится. В эволюции побеждали те из них, кому дофамина все время не хватало, которых мучили воспоминания о приятном, потому что они никогда не стояли на месте, и в итоге достигали большего. Что же касается душевного спокойствия, то без него вполне можно было жить.

Зачем включать свет

В прошлой главе мы рассмотрели кору больших полушарий, верховный процессор мозга млекопитающего, и пришли к выводу, что он представляет собой карту реальности, на которой каждая точка соответствует тому или иному аспекту окружающего или внутреннего мира. Эти точки — они же корковые колонки — организованы в порядке повышения их абстрактности, то есть обобщенности.

Колонки разных уровней переговариваются друг с другом двумя потоками соединений: восходящим и нисходящим, и совместными усилиями вырабатывают в коре логически завершенную, внутренне согласованную модель окружающего мира. Согласно влиятельной теории предсказательного кодирования, задача коры в целом состоит в том, чтобы любыми способами подогнать реальность под эту модель.
Если в кору из глаз или ушей поступают сигналы, которые не укладываются в выработанную систему, то может быть несколько вариантов развития событий.

Вариант первый, самый распространенный: мозг не обращает внимания . Мимо нас постоянно проходят тысячи новых, необъяснимых событий, не стыкующихся с нашим пониманием мира, но обращаем внимание мы на них только изредка. Например, в американском английском «встать в очередь» — это «get in line», «встать в линию», но в Нью-Йорке говорят: «get on line», «встать на линию».

Если для типичного американца «линия» это собственно очередь из нескольких людей, то для нью-йоркца «линия» — это невидимая черта на полу, на которой эти люди стоят.

Я успел прожить в Нью-Йорке четыре года перед тем, как мне рассказали про этот нюанс. До того момента я слышал «in line» и не задумывался о других возможностях: мне и в голову не приходило, что есть какая-то особая нью-йоркская фраза. Теперь мне так же сложно представить, что я мог ее не замечать.

Вариант второй: мозг обращает внимание и находит новую интерпретацию. Я думал, грибы на пляже не растут, а потом увидел это своими глазами, удивился и изменил свою модель реальности. Я думал, что мне на плечо села муха, а оказалось — кот махнул хвостом. Я думал, в стакане вода, а оказалось — водка (в начальной школе почему-то ходило много таких историй про стаканы водки, оставленные родителями на видном месте).

Наконец, вариант третий: мозг обращает внимание и меняет реальность так, чтобы она соответствовала модели. Ставит на место посуду. Вытирает пыль. Поправляет галстук. Собирает кубик Рубика. Пишет гневные комментарии в интернете.

В английском языке есть хорошая фраза, описывающая эту «движущую силу» коры: explain away reality, то есть дословно — «объяснить реальность прочь»: не просто найти объяснение, а «отобъяснять» так, чтобы не осталось ничего необъясненного. Подогнать реальность под теорию, замкнуть ее внутри модели, всю, до конца.
Согласно такому представлению, органы чувств устремляют в кору потоки восходящих сигналов, а кора пытается нисходящими сигналами (включая сигналы к движениям мышц) их задавить до состояния полной объясненности, при которой из восходящего потока выбираются только отдельные струи, а вся остальная активность подавляется.

Неважно, чем достигается согласованность: изменением предсказания, изменением реальности или отсутствием интереса. Главное, что в результате побеждает максимально согласованная система соединений, и кора успокаивается до момента, пока запахи или звуки не принесут ей снизу очередной всплеск необъясненной активности.

Из этого есть любопытное следствие.

Нам хочется думать, что мы руководствуемся рациональными побуждениями, стремимся к объективности, к истине. На самом деле, наш мозг хочет не рациональности, а согласованности.

Неважно, правда или неправда, важно, что все объяснено. Неважно, объективно или субъективно, важно, что не мешает тому, во что мы верим. «Подгонка реальности под модель» — это, конечно, упрощение целей и задач коры, но если понаблюдать за собственными мыслями, то оно неплохо описывает наше поведение и мыслительный процесс.

Мы гораздо острее реагируем на отклонения от привычного, чем на само привычное. Когда я отпираю дверь в свою квартиру, я почти никогда не обращаю на это внимания, и спустя несколько секунд не могу даже с уверенностью сказать, что я только что поворачивал ключ в замке. Но если в процессе я обнаруживаю, что дверь незаперта, я резко «просыпаюсь» и начинаю искать объяснение.

Туристы в городе смотрят по сторонам гораздо больше, чем коренные жители, потому что у них еще только формируется модель нового места, тогда как старожилы просто бродят по переулкам собственного воображения, включаясь, лишь если забредут куда-то не туда.

Главный вопрос, о котором спорят защитники такой теории, иногда называют «проблемой темной комнаты». Он состоит в следующем: если все, чего хочет кора — это внутренней согласованности и объясненности, то почему она не заставляет нас забиться в темной комнате в темный угол, ничего не видеть и не слышать, не получать никакой новой информации и никак ее не объяснять?
Разве не будет ли это самым простым способом достичь согласованности? Зачем туристы едут в чужие города и смотрят по сторонам, когда можно никуда не ездить и никуда не смотреть? Если кора хочет подгонки реальности под модель, то почему мы тогда вообще что-то делаем?

На мой взгляд, решение у «дилеммы» элементарное: просто сенсорными сигналами входящие соединения в кору не ограничиваются. Помимо них, в кору постоянно названивают другие отделы мозга, от «запоминающего придатка» гиппокампа и «эмоционального центра» амигдалы до подлой, хитрой и несправедливой системы вознаграждения.

Они и выталкивают кору из темной комнаты, извлекая из памяти воспоминания о былых удовольствиях духа и тела: от еды и воды до всевозможных развлечений, включая путешествия, которые в воспоминаниях предстают несопоставимо привлекательнее темной комнаты.

Мы знаем, например, что в путешествии в чужой город нас ждет масса неожиданностей, которые во многом будут приятными, и это знание пересиливает тягу к согласованности. У разных людей баланс сил может быть разным: кто-то легок на подъем, а кого-то трудно вытащить из «зоны комфорта».

Кора сама по себе, может быть, и рада бы сидеть в «темной комнате». Но ей постоянно досаждают воспоминаниями старые привычки. Ее постоянно заставляют искать награду и опознавать опасность, требуют вычислений реальности, с помощью которых можно было бы избежать всего плохого и повторить все хорошее, а лучше — найти этого хорошего еще, да побольше, побольше…

Горькая ирония нашего существования состоит в том, что мы стремимся одновременно к разным вещам.

С одной стороны, мы хотим спокойствия и объясненности. С другой стороны, мы хотим неожиданностей и удовольствий. В примирении этих двух стремлений, по-видимому, заключается единственный шанс человека на продолжительное счастье.